Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская
Как, однако, красива, утонченно-красива эта серовская дама — да и сама его пациентка в этом черном в крупный белый горох крепдешиновом платье и белых босоножках. Все такое простое, дешевое, вероятно, а как нарядно. Но одновременно с мыслями о женской притягательности серовской модели и «Ниночки» в нем поднималось что-то тяжелое, злое, мучительное. Хотелось поставить ее на место, словно она приоткрыла в нем нечто постыдное.
— Почему бы вам не выйти замуж?
Он спросил без всякого перехода, как бы продолжая разговор о Серове и даже глядя не на «Ниночку», а на ее «двойник» — трагически прекрасное лицо серовской женщины.
— Портрет написан после замужества, — прошептала «Ниночка».
— Не у всех же такой неудачный опыт, как у этой дамы. Можно было добавить: «Как у вас» или «как у меня».
— У меня мама, — поеживаясь, словно от сквозняка, увернулась «Ниночка». — Мы с ней как сестры, читаем мысли друг друга…
— Этого мало.
Что-то ему самому очень не нравилось в их разговоре.
— Вы молодая женщина. Кстати, а гинекологу вы показывались? У нас тут, между прочим, опытный врач. (Отвратительный, мерзкий тип. В его кабинет входит кто угодно и когда угодно. Проходной двор какой-то. И даже ширмы порядочной нет. Келлеру дурно становилось от одной мысли, что его робкая изящная пациентка пойдет на прием к этому типу, но он уже не мог остановиться. Уж не у него ли был нервный припадок?) Да, да. Обязательно идите к нему. Хотите, я прямо сейчас вас поведу? По блату, так сказать. У него гигантские очереди. Может быть, у вас в физическом плане какое-нибудь неблагополучие. Так бояться брака!
«Ниночка» дрожала, и это было заметно.
— Ни за что! Ни за что не пойду! Зачем вы со мной так разговариваете?
Она схватила альбом и, торопясь, запихнула его в матерчатую белую сумку. И пальцы дрожали. Истеричка!
— Мамы мало! Понимаете, мало! И Серова вашего мало!
— Хорошо, попробую себе кого-нибудь подыскать. Для здоровья… Раз вы советуете…
— Не притворяйтесь дурочкой! Нельзя так бояться врачей. Нужно пойти к хорошему, к хорошему…
Он схватил ее за тонкое запястье, левой рукой рывком распахнул дверь своего кабинета и потащил ее, упирающуюся, по коридору в кабинет к врачу, которого считал плохим специалистом и мерзавцем, потому что тот (кстати, тоже еврей) ему при случае старался что-нибудь пакостное нашептать о приходящих на прием элегантных женщинах и несколько раз как бы нечаянно заводил Генриха Львовича в свой кабинет, когда его жертвы находились в самой неправдоподобной (при дневном свете), самой ужасающей… К чести Генриха Львовича, он глаза отводил и, пожав плечами, покидал кабинет «коллеги», но не все были столь скромны и щепетильны.
Ожидающие приема пациенты с недоумением смотрели, как Келлер за руку выволакивает из кабинета молодую худенькую пациентку. У обоих на скулах красные пятна, оба предельно возбуждены, он жестикулирует, она застыла в горделиво-независимой позе у подоконника, к которому он ее прислонил.
— Не пойдете? Если нет, то и ко мне больше не являйтесь! — Это все страшным шепотом. У него точно был припадок!
— Ни за что! Ни за что, слышите!
Он так сжал ей руку, что самому стало больно. На память, так сказать, о минуте расставанья.
— Тогда прощайте. Ничем не могу вам помочь! — И, войдя в кабинет, дрожащим, срывающимся басом: — Следующий!
Сие произошло года через два-три после первого визита к нему этой неуступчивой особы, впрочем, у него всегда были нелады с ощущением времени. Оно утекало незаметно и неизвестно куда, а поезд шел и шел под храп уснувших, засыпающих и случайно ошарашенно проснувшихся…
Свидания прервались.
Глава V
Второе лирическое отступление. Любовный бред
Нет, действительно! Дорик помнил эти предвечерние часы возле их деревянного, окрашенного коричневой пожухшей краской дома, огороженного — ну, да! — зеленым мелким заборчиком. Зеленая, поваленная, из березовых бревен изгородь-тын то и дело появлялась на его работах обобщенно-лирического характера, и кое-кто думал, что это отголоски дачной жизни в деревне. А это были отголоски детства — чахленького заборчика, ограждающего юного Дорика от вплотную подступающего, страшного, изрыгающего дымы и копоть Рязанского шоссе. К зеленой изгороди изнутри жались громадные золотые шары, посаженные не то буфетчицей Зинкой, не то Дориковой мамой, — такие волшебно-ослепительные в закатных лучах!
Лучи закатного солнца, а может быть, золотящихся на солнце шаров били ему в лицо — лицо мальчика неопределенных лет; он уже не прятался под столом и не ползал по крутым пыльным лестницам. Это было время, безмерная бесконечная протяженность, когда он стоял у сарая рядом с домом и ждал возвращения с работы какой-то женщины, чье имя так и осталось неизвестным, а возраст блаженно неопределимым.
Кто сказал ему, что можно пылать, как пылают на солнце головки золотых шаров? Кто подсказал, что можно выбегать для встречи неизвестной женщины к их бревенчатой сараюхе и именно в этот предвечерний час? Несказанно прекрасное (хотя, наверное, грубоватое и простенькое на его теперешний вкус) лицо женщины в желтых завитках на лбу, ее крепкий, красноватый в отблесках солнца загар, ее светлое платье, желтое, как золотые шары в их крошечном саду, и то, что Дорика она никогда не замечала, не давала «конфетку», а просто шла своей дорогой в какой-то соседний дом, наверное, очень близко, — все это сложилось в первое Дориково переживание бесконечной любви.
Заходящее солнце, «тын», серый бок пропыленного сарая с гвоздями, о которые запросто можно было зацепиться новенькими зелеными брючками. Клонящиеся от слабого теплого ветра головки золотых шаров и невозмутимое, в прелестных кудряшках, розово-медное безвозрастное лицо проходящей мимо замершего мальчика женщины. Однажды в ее руке он заметил настурцию — такую же медноликую и яркую, как она сама. Примерно в это же время возвращался с работы доктор Келлер. И его прямая спина, благородных очертаний голова, строгий, но в общем-то доброжелательный взгляд каким-то образом связались в Дорике с образом его любви — невесть как и почему возникшего пылания. Взрослому Дорику даже чудилось, что строгий суровый доктор продемонстрировал ему обжигающую красоту подобного пылания, когда возле их деревянного дома остановилась легковая машина, что было уже из ряда вон выходящим событием, и доктор Келлер по-юношески легко, чуть изогнувшись, внес на руках в их дом какую-то девочку в светлом и мохнатом. Или это была «тетя»? Но такая невесомая, такая хрупкая, что поднять ее мог, кажется, даже Дорик. Но, может быть, взрослому
