На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин
– Мало, Парамон Вавилыч. На такие деньги не снять.
– Ну, за четыре снимешь. Ведь моя ассигновка на все про все – пять.
– Позвольте. Тогда мне только тысяча рублей на руки останется.
– А какого же еще тебе лыски надо?!
– Позвольте, что такое тысяча рублей, если я беру за себя нежную даму, которая к хорошей жизни привыкши?
– Да ведь трактир-то работать будет, а не без барыша сидеть.
– Парамон Вавилыч, снимите вы мне сами трактир.
– Сами… Да ведь тогда мне надо в Питер ехать, а я уж засел здесь, так и не хочу никуда выезжать. Свадьбу мы здесь вашу справим честь честью, обвенчаем в селе соборне, у нас два попа и дьякон, третьего из Цветкова приглашу, певчих из города выпишу, перепою всю деревню, а затем отвезем вас на станцию и – поезжайте в Питер снимать трактир.
– Позвольте… – сказал Флегонт. – Где же мы тогда в Питере остановимся? Ведь у меня там квартиры нет. А поеду туда сам-третей: я, супруга и падчерица.
– Ну, у сыновей моих остановитесь, пока квартиру найдете, у братьев Елены.
В это время вошла Елена Парамоновна с бутылкой вина и, слыша эти слова, воскликнула:
– Нет, нет! Ни за что на свете! Достаточно уж я видела ехидство моих братцев. А что насчет невесток, ведьм киевских…
– Ты опять? Молчи! – крикнул на нее старик. – Уходи, уходи, пока тебя не позовут.
– Как это хорошо так командовать! Что жених-то про вас подумает? – обидчиво проговорила вдова, но все-таки удалилась.
Старик встряхнул костяшки на счетах и опять положил пять тысяч.
– Вот наша ассигновка, – сказал он, – а ты из нее уж как хочешь, так и выкраивай.
– Невозможно этому быть, Парамон Вавилыч, – развел руками Флегонт и отодвинулся от стола.
– Мать! Да что ж ты молчишь! – крикнул Размазов на жену-старуху, сидевшую тут же за столом, пившую чай и молчавшую.
Та вздрогнула и отвечала:
– Да я что же… Я ничего… Как ты, так и я… Я женщина… Где же мне…
Флегонт посмотрел на старуху, и ему вспомнились слова Елены Парамоновны, что маменька у них в доме – все равно что курица. Он помедлил и сказал Размазову:
– А мой план – вот какой-с насчет женитьбы… Денег на руки перед венцом вы мне выдадите две тысячи.
– Две тысячи, – повторил его слова старик и от пяти костяшек, положенных на счетах, отбросил три. – Две тысячи. Есть.
– Затем мы обвенчаемся здесь, честь честью отпируем, проживу я у вас с супругой недельку и поеду с вами в Петербург. Там я квартирку себе сниму, а вы мне ее обмеблируете.
– Еще квартиру тебе меблировать? – воскликнул старик. – Жирно будет…
– Вовсе не жирно-с. А так подобает. Спальню, гостиную, столовую – все честь честью.
– Ну, ты, я вижу, жох! – произнес старик.
– Ведь для вашей же дочери. Но это еще не все. Обмеблировав квартиру, вы мне снимете ресторан или трактир. А как я оный приму от вас, вы отправитесь сюда в деревню и пришлете отсюда ко мне в объятия и Елену Парамоновну, и Леленьку.
– Жох, совсем жох… – покачивал головой старик.
– Только так и возможно, – отвечал Флегонт. – А то помилуйте, что же это такое!
Произошла пауза. Старик пил чай. Пил он медленно, наливая на блюдце и схлебывая с него. Наконец он начал:
– Трактира я для тебя снимать не стану, хоть ты разорвись. С места отсюда не тронусь, пусть лучше дочь вдовствует. В остальном же согласен. Пусть дочь живет здесь после венчания, пока ты не устроишься в Питере. А теперь ты мне скажи вот что: сколько ты с меня за все про все возьмешь, чтобы было тут и на трактир, и на мебель для квартиры.
– Эх, не хотелось бы мне этого, Парамон Вавилыч! – вздохнул Флегонт и задумался, а через несколько времени произнес: – Огулом не могу сказать, а вот считайте. Вы сказали, что четыре тысячи на трактир, – пусть будет по-вашему. Четыре.
– Никогда я этого не говорил, а сказал только – из пяти ассигновки можно взять четыре.
– Кладите четыре.
– Да что же зря-то класть.
– Кладите, Парамон Вавилыч. Четыре. Положили? Потом тысячу рублей мне чистоганом.
– Да ведь все чистоганом выдаем.
– Кладите-с, будьте любезны. Пять? Тысячу рублей на меблировку квартиры.
– Ну-ну-ну! Хвати еще больше.
– Да вы кладите. На енотовую шубу мне деньгами дадите или натурой ее предоставите? – спросил Флегонт.
– Какую такую енотовую шубу? – испуганно спросил старик.
– А мне-с. Для меня. Чтобы ходить в ней во все мое удовольствие. Женихам очень часто шубы справляют. Даже две шубы иногда.
– Не слыхал, – покачал головой старик.
– Питерские порядки, – произнес Флегонт.
– А мы в деревне!
– Вы в деревне, а мы-то будем жить в Питере. Ну, двух шуб я от вас не потребую, а одну-то необходимо.
– Сколько же тебе на нее надо?
– Триста рублей.
– Эк хватил! Да у меня и у самого такой шубы нет. Щеголяю вон на лисьих бедерках.
– Ах, Парамон Вавилыч! Я и вы! Я молодой человек и беру вдовствующую даму в супруги. Даму с девочкой. Нужно их прокормить, – пояснил Флегонт.
– Больше полутораста рублей ни копейки. Отличную справишь, – проговорил старик и к шести тысячам, положенным на счетах, присоединил еще сто пятьдесят. – Ну, теперь все? – спросил он.
– Как же все-то-с?
– И этого мало?! – вскричал старик. – Ну, почтенный, ты зарвался!
Он выскочил из-за стола и в волнении стал ходить по комнате.
XXI
– Можно войти теперь? – спрашивала из другой комнаты Елена Парамоновна, слыша, что разговор между ее отцом и женихом умолк.
– Сиди, сиди там! – крикнул ей отец. – Когда понадобишься – тебя позовут. – Он остановился перед Флегонтом и сказал: – А ты, посмотрю я на тебя, парень-то ой-ой! Тебе пальца в рот не клади – откусишь.
Флегонт привстал и почтительно ответил:
– Ведь не из-за одного себя хлопочу, Парамон Вавилыч, а больше из-за дочки вашей. Из-за дочки и из-за внучки. Им жить при мне.
– Какого же еще шатуна надо, коли ты мне сейчас сказал, что тут ты еще не все обозначил?
Старик указал на счеты.
– Имею бедных родителей, сестер, дядю… Ведь им тоже какие-нибудь подарки на свадьбу сделать надо, – отвечал Флегонт.
– Не слыхивал, чтоб родне жениха подарки из невестина дома делали! – сказал старик. – Мать, слышишь? Где это видано? Где это слыхано? – обратился он к жене.
Та поставила чайное блюдце, с которого пила, на стол, тупо посмотрела на старика и отвечала:
– Я что
