На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин
Во мгновение ока Нил Селедкин слетал в соседнюю комнату, где было три буковых стула, и принес один из них. Флегонт усадил вдову на стул, сделал тетке Фекле гримасу с кивком головы и тихо произнес себе под нос:
– Эх, ворона!
Вдова обмяла на себе руками платье, облизнула губы и проговорила:
– Погода на дворе просто ужасти. Снег так и крутит. Ужасти, что снегу навалило.
– Завтра Павла Исповедника. На Павла Исповедника снег, так примета есть, что вся зима снежная будет, – откликнулся отец Флегонта Никифор Иванович, погладив бороду. – А это для озимых хорошо.
– Травы также будут хорошие, – прибавил дядя Наркис и крякнул.
– Елена Парамоновна, вам чайку сначала или закусить прежде прикажете? – суетился около вдовы Флегонт. – Маменька, ставьте на стол поросенка-то! – махнул он матери.
– Нет, я прежде чаю… Только, пожалуйста, с лимоном, – отвечала вдова.
– В один момент-с! Маменька! Чаю! Пожалуйста, поскорее.
Но вместо матери Флегонта чай уж подносил ей на подносе Нил Селедкин. Рядом с чашкой чая лежал нарезанный лимон на блюдечке.
– С приятством кушать… – произнес Селедкин, когда вдова взяла чашку и положила в нее кусок лимона.
– Мерси вам… – отвечала она.
– А с вареньицем внакладку? – предложил Флегонт. – Прикажете?
– Приелось варенье-то уже… Мерси… Лучше я кисленького…
Она начала пить чай, прихлебывая с ложечки.
Окружавшие ее гости молчали. Наконец староста выпалил:
– Папашенька ваш, Парамон Вавилыч, здоров ли?
– Мерси. Нога у него что-то… Всегда к погоде… Так прилег он на лежанку топленую, когда я уходила. Приказал вам кланяться, – кивнула вдова Флегонту.
– А мамашенька? Как ее здоровье? – осведомился мелочной лавочник.
– Ну, та уж совсем сырая женщина. Вот надо будет послать к ней Федосью, а то лампадку некому будет на ночь затеплить. Федосья! Ты уходи! – обратилась она к работнице, все еще стоявшей около дверей. Оставь фонарь и иди.
– Дозвольте, матушка-хозяюшка, еще чуточку посмотреть на гостей, – стала просить работница. – Я самую малость.
– Уходи, уходи. Маменьке надо на ночь ноги спиртом натирать. А обратно меня кавалеры проводят с фонарем. Надеюсь, вы, господа?.. – обратилась она к Флегонту и Селедкину.
– С превеликим удовольствием, Елена Парамоновна! – откликнулись те оба.
Мало-помалу, однако, старостиха и лавочница оживились и полезли к Елене Парамоновне смотреть ее браслетку, надетую на руке.
– Хорошенькая браслеточка на вас… – проговорила лавочница.
– Покойный муж подарил, когда у меня девочка родилась, – отвечала вдова.
– А бляшечка-то эта открывается? – задала вопрос старостиха.
– Это медальон. Там мой портрет, когда я была в девушках. Иди, иди, Федосья! – сказала вдова опять работнице.
– Гостинчика бы мне, хозяюшка…
– Вот, вот тебе, и уходи с Богом! – сказал Флегонт, взял кусок сладкого пирога и два пряника и передал работнице.
Та поблагодарила и удалилась.
– А что ж вы музыку-то? – напомнила она Флегонту.
– Ах да… – встрепенулся тот. – Елена Парамоновна прислала давеча для услаждения гостей музыку, и вот я сейчас заведу органчик.
Он отправился в соседнюю комнату, и оттуда через несколько минут раздались тихие звуки органчика, наигрывавшего «Стрелочка».
– Вот так фунт! – восторженно воскликнул лавочник. – Погромче бы немножко, так совсем как в трактире. Чудесно… Очень чудесно!..
– И как громко и явственно нажаривает! – прибавил староста и стал подпевать:
Как-то летним вечерком, вечерком,
Шли подруженьки леском… да лесочком.
Вдруг из чащи леса, из чащи леса
Идет стрелок…
Но старосте уж стала подтягивать одна из девушек:
Идет стрелок, Большой повеса.
Куда они, туда и он.
– Девушки! Да что ж вы! Ведь знаем эту песню, так давайте вместе!.. – воскликнула она, обращаясь к подругам.
И девушки подхватили хором:
Страшно стало им его,
Все боялись одного,
Одного, одного… Да
И скорее тягу…
К хору присоединился и Нил Селедкин и стал выводить слова песни легоньким тенорком, а когда органчик умолк и песня кончилась, весело закричал:
– Знай нас, московских половых! Актрисам в оперетке потрафить можем, а не токмо что нашим деревенским девицам!
Флегонт торжествовал. Он наклонился к вдове и проговорил:
– Каковы наши петербургские-то и московские молодцы! Всех девушек столичным песням обучили, на побывку приезжавши! Не хуже цыганок поют.
XV
Гости встали и пошли осматривать органчик, находившийся в другой комнате. В особенности интересовались женщины.
– Такая махонькая штучка, а как чудесно играет! – дивилась лавочница на ящичек. – Отчего, Николай Автономыч, вы мне такую не купите?
– Да ведь тятенька… Из его рук смотрим, – отвечал лавочник.
– Хитрая штучка, очень хитрая! – рассматривала музыкальный ящичек старостиха.
– Механика… Все на механике действует, – пояснил ей староста. – Там внутри разные манеры и зубчики… А заведешь машинку – ну, и играет.
– Чудеса! – покачивала головой тетка Фекла и тяжело вздохнула. – Не будь у зятя в доме, сказала бы я прямо, что от нечистой силы.
Дядя Наркис объяснил своей невестке, стоявшей перед ящиком разинув рот от удивления:
– А в Питере такие органы по трактирам, так даже с трубами и с барабанами. Гремит, как военная музыка.
– У нас в Москве в одном трактире так есть даже с пушкой, – прибавил Нил Селедкин.
– Господи Иисусе! И стреляет! – дивилась баба.
– В лучшем виде. Сначала колокола, а потом – бум!
– Матушки мои! Ведь эдак прострелить человека может?
– Холостой заряд. А купцы это обожают. Сидят и ждут выстрела. А как выстрелит – чокаются, пьют и закусывают.
– Хоть бы раз поглядела я на эту Москву, хоть одним глазком! – вздыхала невестка дяди Наркиса, но тот тронул ее за плечо и сказал:
– Ты лучше сходи-ка домой да посмотри, что дома делается, а младшую невестку пришли сюда. И ей надо погостить.
– Позволь, батюшка, хоть еще малость посидеть. Я чуточку.
– Довольно, довольно! Забирай ребенка и уходи. Да присылай Акулину.
Невестка, чуть не плача, накинула на себя шугай, взяла ребенка и удалилась с пира, в то время когда Флегонт только что начал откупоривать бутылки с пивом, а Елена Парамоновна перевела вал музыкального ящика, и тот заиграл арию из «Риголетто».
Полились грустные звуки «Мизерере».
Староста, успевший уже выпить вместе с мужской компанией по стаканчику водки, покачивал головой и говорил:
– А уж вот эта музыка что-то не того… Что-то уж очень жалобно…
– Есть тот грех… – поддакнул лавочник. – Я даже так считаю, что на манер как бы за хвост щенка тянут и он визжит. – Лавочник сказал и тотчас же расхохотался на свои
