На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин
– Вот так иллюминация! Анфиса, гляди, – тронул он за плечо жену.
– Ужасти, как чудесно!.. – прошептала она. – Питерская штучка…
– В Петербурге теперь во всех хороших домах такие абажуры, – пояснил Флегонт.
– А отчего мы, Николай Автономыч, себе такую штуку не купим? – спросила мужа лавочница.
– Папенька!.. Из рук папеньки смотрим, ты сама знаешь. Да и где ее купить-то? Надо из Москвы или Питера выписывать.
– Только в столицах, только в столицах, – проговорил Флегонт.
Пришел дядя Наркис с одной из невесток. Та была в голубом шерстяном платке и с грудным ребенком в розовом ситцевом одеяле на руках. Дядя Наркис долго отирал снежные валенки о рогожу, а невестка снимала с ног резиновые калоши. Наконец они начали креститься на иконы и сказали:
– Здравствуйте.
– Калошки-то, миленькие, нельзя ли мне куда в укромное местечко убрать? – просила невестка дяди Наркиса. – Убрать, чтобы знала я, что у меня под руками. Я ведь погощу малость, да и ко дворам, а на мою смену младшая невестка придет. Нельзя нам вместе-то. Невозможно дом без досмотра оставить. Тоже дети ведь дома, скот… Вот я их тут, на печку, калошки-то поставлю, – прибавила она, поставила, поклонилась всем в пояс и сказала: – Еще раз здравствуйте! Фу, как у вас хорошо и чудесно! Рай красный… Свет-то какой, матушки… – озиралась она по сторонам. – Батюшки! И два самовара сразу, у печки греются! – Вот гостей-то будет.
– Садитесь, Анна Максимовна, так гостья будете, – приглашал Флегонт. – Дяденька Наркис, садитесь.
– А вот только ребенка дайте в той комнате на кровать положить, – отвечала невестка дяди Наркиса. – Блажной… Ужасти, какой блажной. Дома ни на минуту одного оставить нельзя. Груди захочет, раскричится, так удержу нет, до родимчика кричит. Невестке оставить, так у той свой еще блажнее.
– Ну, жили бы друг с дружкой в согласии, так всегда невестке оставить было бы можно, а ведь вы как кошка с собакой, – заметил дядя Наркис. – Одна на дыбы, другая задом бьет, одна – слово, другая – десять.
Явился Нил Селедкин, белокурый, очень бойкий молодой человек в серой пиджачной парочке и красном галстуке шарфом. Он прибежал в одном пиджаке, быстро сбросил калоши и заговорил:
– Здравствуйте, господа хозяева! С чем вас поздравлять-то? Уж и не знаю. Ну-с, с хорошей погодкой. Честной компании почтение… – прибавил он, поклонившись, и поочередно стал подавать всем руки.
Флегонт между тем выносил из другой комнаты и ставил на стол перед гостями сладкий пирог с вареньем, испеченный вдовой Еленой Парамоновной, тарелки с пряниками и орехами, варенье на блюдцах, нарезанную кусочками колбасу и ломотки ситного. Ему помогала Таня, одетая в шерстяное розовое платье и обутая в полусапожки с медными подковами на каблуках, которые неимоверно стучали по полу.
– Вот тебе фунт! И в самом деле, у него угощения-то хоть отбавляй! – сказал сын мелочного лавочника.
– Нельзя-с, Николай Автономыч. Нам нельзя без этого. Нас осудят, потому мы питерские… – самодовольно отвечал Флегонт, поправляя на себе голубой галстук. – Вот вина в умалении, на этом не взыщите, так как мы общество трезвости.
– Да ведь и мы теперь через год суббот его вкушаем, вино-то… Как женился, так и бросил, – проговорил Ковуркин. – Правильно я, Анфисушка? – обратился он к жене.
– Поди ты! Только одни разговоры! – махнула рукой лавочница.
Топотня по ступенькам, а затем звонкий говор и веселый женский смех раздались в сенях. Это пришли гурьбой девушки. С шумом распахнув дверь, они гурьбой вошли в избу и стали снимать с головы байковые платки и кацавейки, в которые были закутаны.
– А у избы вашей непротолченная ступа ребятишек. Сидят друг у дружки на закорках и лезут к окнам, – рассказывала одна из них.
– И пристают ко всем: вынеси им гостинцев, – прибавила другая девушка.
– Да это бы еще ничего, а они снегом кидаются.
Замелькали яркие платья, пестрые платки. Сарафана ни на ком не было. Все были одеты по городской моде. Компания явилась из пяти-шести девушек.
– Девушки, в махонькую комнату пожалуйте. Этот департамент у меня для девичьего сословия приготовлен, – приглашал Флегонт.
XIII
Как белки, защелкали девушки орехи. Разгрызая их, они было начали бросать скорлупу на пол, но Флегонт тотчас же подскочил к ним и сказал:
– Барышни, а я к вам с просьбой… У нас вечеринка по-питерски… Я хочу чистоту и порядок соблюдать, а потому прошу вас ореховую скорлупу на пол не бросать, а класть на тарелку. Вот вам и тарелочка… Пожалуйте… Пардон, что я так… уж извините, но хочется, чтоб все по-полированному было, – прибавил он. – Ведь и самим неприятно, если скорлупа под ногами трещит. Таня! Возьми-ка веник да подмети к сторонке, – обратился он к сестре.
Девушки опешили, но скорлупу стали класть на тарелку.
– Скажи на милость, какой грозный! – шептались они. – Совсем грозный.
– Питерская штучка! – проговорила одна из них.
– Мало ли мы видели питерских! У нас все парни питерские да московские, а таких нашлепок девушкам никто не делал. Словно мы махонькие… – отвечала другая.
– Это все для павы… Паву ждет размазовскую… – прибавила третья.
– Уж и пава! – фыркнула четвертая девушка. – Нешто старухи бывают павами! У ней четырех зубов, говорят, нет и коса привязная.
Подскочил Нил Селедкин, слышавший последние слова.
– Вы это про кого, кралечки?
– Да про размазовскую дочку. Старуха ведь… Ей все сорок. А люди говорят: сорок лет – бабий век.
– Пустяки… По-нашему, по-московски, про нее можно сказать: дама в соку.
Флегонт принес пачку старых номеров иллюстрированных раскрашенных журналов.
– Вот и еще вам забава, барышни. Полюбуйтесь на картинки, – сказал он. – Для зубов орешки и пряники, а это для глазной видимости.
– Из Питера привез? – спросил Селедкин.
– Да, из ресторана. Ведь и у вас, я думаю, получаются в Москве в трактире.
– Обязательно. У нас их уйма. У нас купец без картинок и чай пить не может. Неделю номер на палке мотается, так его истреплют, что твое знамя старинное.
– Вот-вот. У нас их буфетчик потом собирает. Ну, я и выпросил у буфетчика какие почище. Вот тут есть и деревенское. Не желаете ли полюбопытствовать, как барин-охотник деревенскую девушку в лесу обнимает? Вот-с… – указал Флегонт, порывшись в журналах.
Девушки стали рассматривать.
– Вишь, старый пес! Старик, а туда же… – проговорила одна из них про нарисованного охотника.
Пришли староста Герасим Савельев со старостихой. С головы старосты
