На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин
– Пуще всего надо тебе не просолить себя, – сказал отец. – Коли на тебя такая облава, то ты должен хорошо у старика для себя выговорить.
– Проси, Флегушка, шубу себе енотовую, непременно проси, – прибавила мать, тоже принявшаяся ужинать остатками колбасы.
– Какая тут шуба! Шуба само собой. А денег надо, денег на трактир, чтоб в Питере трактир открыть, – возразил отец. – Я так рассчитываю, что без пяти тысяч кроме одежи тебе и под венец идти нельзя.
– Позвольте, батюшка… Об этом сейчас рассуждать невозможно. Все мы уставши, а надо на свежую голову. Об этом мы как-нибудь утречком… Да и вообще сообразить надо.
– Нет, я к тому, что ведь такую жену и содержать-то в Питере чего стоит!
– Да-да, – подхватила мать. – Ведь ее, Флегушка, одними щами и кашей харчевать нельзя. Бабенка она балованная, потребует разносолов.
– Бросьте, маменька, на сегодня. Право, голова кругом…
– А уж то, чтобы Парамон Вавилыч нам избу исправил как следует, непременно надо.
– Сами исправим, когда трактир откроем, маменька. А теперь оставьте.
– Правильно, Флегонт, правильно. Прежде всего денег на трактир… – подтвердил отец.
Он уж раздевался, снял сапоги и лез спать на печь.
Флегонт поел, отер жирные руки о голову и стал тушить лампу под красным абажуром.
– А лампочка сослужила свою службу. Даже Елена Парамоновна удивилась, когда вошла к нам, – сказал он и прибавил: – Эти, маменька, лампы теперь во всех графских домах. – Ну-с, утро вечера мудренее. Буду и я спать ложиться. Привык уж по ресторану метаться с утра до вечера, а сегодня у меня ноги просто подломиться хотят от хлопот и суеты – вот я до чего устал.
Он стал стлаться на лавке под образами: принес войлок, байковое одеяло, подушку.
Укладывалась и мать с дочерьми в соседней комнате. Слышно было, как она, крестясь на образа, зевала и произносила:
– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных! Пресвятая Богородица, помилуй нас… Батюшка Николай…
Раздеваясь, Флегонт думал: «Завтра понесу к Размазову посуду, так надену серую пиджачную парочку и красный галстук. Сегодня Елене Парамоновне очень понравился красный галстук на Селедкине, и она спросила меня: „Отчего вы не в красном, а в синем?“ Красный у меня тоже есть».
Он задул последнюю лампу и лег.
На печи кряхтел и кашлял отец, и вдруг оттуда послышался его голос:
– А что до шубы, то тебе не только шубу енотовую, а и пальто на лапчатом меху для себя выговорить у старика надо.
Флегонт молчал. Перед ним в воображении его проносились картины сегодняшней вечеринки: мелькали танцы, игра в «Гусек», слышались звуки органчика.
«Кажется, все хорошо было, – рассуждал он. – Староста и лавочник вели себя основательно, дяденька Наркис, хоть и любит иногда треснуть, но сегодня не напился. Одно – мужики вот эти пьяные, а то совсем как в купеческом доме».
– Да и для матери-то на пальто хоть беличьего меху выговори у старика, – опять донеслось с печи после долгого молчания.
Флегонт опять ничего не ответил.
Стрекотали надкрыльями черные тараканы, попискивал в углу сверчок.
Флегонт заснул.
XVII
На следующее утро разговоры о сватовстве возобновились в доме Подпругиных. Часу в восьмом утра, еще при свете жестяной лампочки, отец Флегонта пил чай и говорил сыну:
– Все-таки она годков на восемь постарше тебя, к тому же и вдова, стало быть, ты это должен взять в расчет. По-моему, старику надо так загнуть: «Вы, мол, предоставите мне в Питере трактир с правами, а затем две тысячи рублей денег выложите на бочку». Понял?
– Все понял-с. Но позвольте… Я ведь еще никакой касации к этому делу не сделал, – отвечал сын. – Прежде всего, надо все это обмозговать, обойти, сообразить и все эдакое. А что насчет ее лет – вы это напрасно. Она дама совсем аппетитная, и ее из пятка дамского пола выбросить нельзя.
– Правильно. Но все-таки она вдова и при ней дочь. А это уж цена другая. Поэтому ты обязан требовать у старика, чтоб все на отличку… Танюшку вот замуж будем выдавать… нашу Танюшку… Так чтоб старик и на Танюшку помог.
– Ну, батюшка, это уж вы слишком!
– Пробуй… Наседай… К нам пришли первые, а не мы к ним. С нами заигрывают, так вот ты и должен не просолить себя.
Напившись чаю, Флегонт стал помогать матери мыть посуду Размазовых, взятую вчера для вечеринки, сбираясь эту посуду снести после обеда к Елене Парамоновне. Посуда была хорошая, фарфоровая, расписная. Мать, указывая на эту посуду, говорила:
– Вот женишься на Елене Парамоновне, так и у тебя такая же будет.
– Посуда что! А вот серебра столового и чайного на двенадцать персон непременно выговаривай, – подхватил отец. – Опять же, чтоб и нам хорошие дары были: и мне, и брату Наркису.
После обеда все, по заведенному порядку, прилегли отдохнуть. Лег на лавку близ окна и Флегонт, взяв в руки книжку, чтоб почитать. Флегонт стал уже дремать, как вдруг отворилась дверь и из сеней вошла работница Размазовых Федосья. Она была прифрантившись. Из-под суконной кацавейки спускалась новая ситцевая розовая юбка, на голове был красный байковый платок.
– Или спите? – спросила она, озираясь по сторонам и видя лежавшего Флегонта и прикурнувшую в другом углу на лавке старуху его мать.
– Нет, нет, не сплю я, – приподнялся на одном локте Флегонт и спросил, садясь на лавку: – От Елены Парамоновны?
– Сама от себя, голубчик. Сама к вам пришла. – Федосья стала креститься на иконы и, наконец, поклонясь, произнесла: – Здравствуйте.
С печи свесились босые ноги Никифора Ивановича.
– Что такое стряслось? – спрашивал он.
Протирала глаза и мать Флегонта Маланья Сергеевна, поднявшись с лавки.
– Сама, родные. Сама от себя пришла, – повторила Федосья. – Хозяюшка, здравствуй! – поклонилась она матери Флегонта. – А пришла я к вам, милые мои, чтобы поговорить насчет нашей вдовушки Елены Парамоновны. Очень уж она у нас распалилась на вашего молодца. Да и сокол же он ясный, ваш Флегонт-то Никифорович.
– Ах? Вот ты насчет чего! Ну, садись тогда, садись, так гостья будешь, – пригласила ее мать Флегонта.
Федосья сняла с себя кацавейку, спустила красный платок на плечи и присела на лавку.
– Дело-то вот в чем, – начала она. – Ведь у нас дома-то только и разговора у старика со старухой и дочкой их, что о вашем Флегонте Никифоровиче.
Флегонт самодовольно улыбнулся, махнул рукой и сказал:
– Ну, уж ты наскажешь!
– Верно, верно, умник, – подхватила Федосья. – Я ведь
