Республика счастья - Ито Огава
* * *
Впервые эта женщина явилась в «Цубаки» в прошлую пятницу, за несколько минут до закрытия. Представилась только по имени — Ёко. Лицо ее в минуту знакомства было таким напряженным, что я сразу почуяла: без письма по доверенности дело не обойдется.
То была вылитая ведьма Хання: за бесстрастной оболочкой лица бушевало холодное пламя еле сдерживаемого гнева.
— Я бы хотела, чтобы вы написали мне письмо от моего мужа, — произнесла Ёко без единой эмоции в голосе. С таким видом, будто заглядывает в самые черные дыры вселенной. И добавила: — Недавно он отправился в мир иной…
Не представляя, что на это сказать, я ждала. Чуть помолчав, она продолжала:
— На самом деле паршивый был муженек! Всю жизнь плевал на семью. Делал лишь то, что нравилось ему. Родному сыну и годика не исполнилось, а папаша уже залез под юкату какой-то сопливой стажерке. Скандал с домогательством кое-как замяли, но он был уволен по сокращению штата. Я устроилась на полставки, впряглась и стала тащить на себе весь дом. Но ему, видать, и этого было мало, раз он предпочел погибнуть в чертовом ДТП? Полный отстой, а не муж…
Все это она говорила ровным, бесстрастным тоном, лишь иногда бросая на меня красноречивые взгляды.
— Плакать я не могу. Хотя потеряла мужа. На самом деле я бы хотела убиваться от горя. Но так чертовски зла на него, что даже горевать не могу. Появись он сейчас передо мною живой — избила бы до полусмерти, это уж точно…
Я попыталась представить, что творится у нее в душе, но это было слишком невыносимо.
— И что же за письмо вы хотели бы получить от него? — спросила я мягко, стараясь не доводить ее до истерики.
— Я хочу, чтобы он извинился. Пусть признает свои ошибки. Мне будет достаточно. Скоро сорок девять дней с его смерти[30]. Мне кажется, что, если я к тому дню не разрублю этот узел, я не переживу. Мне так тяжело, что я не смыкаю глаз по ночам…
Кажется, она и вправду почти не спит.
— У вас есть его фотография? — спросила я.
— Я нашла только это, — ответила она и достала из конверта японский загранпаспорт[31]. — Никаких других его снимков под рукой не оказалось. Даже портрет для похорон пришлось копировать отсюда…
Похоже, при жизни ее супруг частенько мотался в загранкомандировки. Почти все страницы паспорта пестрели штампами о въезде и выезде. На самой последней страничке под заголовком «Доп. сведения» были вписаны от руки его имя, адрес и телефон. Почерк при этом был такой методичный, словно его хозяин, старательно сдвинув брови, выводил каждую букву по полчаса.
А уже под этими позывными, в графе «Лица для экстренной связи», значилось имя Ёко-сан.
— Вы позволите мне сделать ксерокопию этой страницы? — робко спросила я.
— Этот паспорт мне больше не нужен. Забирайте, — холодно сказала она как отрезала.
— Как изволите.
Я попросила ее рассказать о том, как они познакомились. И до самого конца истории ее чашка чая так и осталась нетронутой.
Я чувствовала: гнев парализует ее. Злость опутывала ее так тесно, что она не могла пошевелиться.
И теперь я должна непременно закончить это письмо в течение дня. Чтобы как можно скорее избавить Ёко от ее гнева.
* * *
— А вот и я! — закричала от двери Кюпи-тян, и я тут же переключила голову.
― Заходи скорей!
Я выбежала ей навстречу. Посреди прихожей стояла Кюпи-тян в желтой шляпе. Этот темно-вишневый ранец ей все еще великоват.
— Как дела в школе? ― спросила я.
— Сегодня в столовой давали наси-горенг[32]!
Как видно, больше всего школьных радостей малышке приносит столовая.
Перетащив длинный столик в комнату с татами, я приготовила все для каллиграфии. Опустившись на колени, мы пристроились за столиком и начали наш первый урок с растирания туши. Не считая кистей, все аксессуары были теми же, которыми когда-то училась писать я сама. Как тут не вспомнить об уроках Наставницы? Только вместо меня теперь Кюпи-тян… Параллель напрашивается сама!
— Тушь растирают так, чтобы успокоилось сердце.
В те дни Кюпи-тян обычно смеялась над всем, что бы я ни сказала. Но сегодня растирала брикетик туши молча, старательно сопя. Пальчики у нее были еще слабенькие, и вода никак не хотела темнеть. Пару раз я предлагала помочь, но она так упрямо вцеплялась в брикетик с видом «я сама», что настаивать я не посмела. В итоге, когда вода наконец почернела, левая рука Кюпи-тян была перемазана тушью до самого локтя.
Она сходила умыться, затем вернулась за столик — и наконец-то стиснула в пальцах заветную кисть. Что-что, а первая кисть у человека непременно должна быть новой, решила я, пошла и купила сразу с запасом.
Опустившись на колени чуть позади Кюпи-тян, я осторожно накрыла ее руку своей. И мы вместе, на одном выдохе, прочертили большую окружность.
Наставница, насколько я помню, такому меня не учила. Мои первые кружочки были маленькими, хотя мне всегда нравилось рисовать большие. Вывести огромную, на целый лист, окружность — практика и приятная, и полезная, поскольку приносит чувство завершенности. А главное — кто бы ее ни выводил, у каждого она получается немного по-своему.
С первого же показа Кюпи-тян уловила, что от нее требуется, и повторила все сама без единой запинки.
— Ого! Да ты вундеркинд!
Каждый раз, когда я хвалю Кюпи-тян, ее носик сопит еще старательнее. Пристроившись с нею рядом, балуюсь кистью и я. Давненько уж этим не занималась…
Для начала вывожу на листе свое новое имя. Морикагэ Хатоко… Сколько еще сотен или тысяч раз мне придется написать это в своей жизни? И с каждым разом все отчетливее и увереннее?
На этот счет, конечно, опасений тоже хватает. Ведь сама наша встреча с Мицуро — это игра в кости. Мы познакомились, потому что я случайно зашла в его кафе. Можно ли строить счастье на случайности? С другой стороны, перезнакомиться со всеми мужчинами на свете, чтобы выбрать в мужья самого походящего, мне уж точно не было суждено. Пока для меня та случайность кажется единственно верной, поэтому сегодня я занимаюсь каллиграфией с Кюпи-тян.
Сменив кисть на тонкую, я попробовала выводить свое имя мелкими, убористыми знаками. И медитировала с кистью до тех пор,
