Сценаристка - Светлана Олеговна Павлова
Ян заступил после. Дебюсси. Достойно. И всё-таки — в сравнении с Томой совсем не то. Всё ясно, да, банальная победа природного дара. Его работа ощущалась совершенно иначе: необъяснимо, на энергетическом уровне. Он тоже пытался шутить с оркестром. Бросил одной из девушек: «Не третируйте инструмент, это не ваш супруг». Получилось неловко и жалко. Часто просил повторять какие-то куски, не объясняя зачем. Явно не умел рассчитать время. «Как-то так, но что-то не то», — резюмировал он в финале.
Зоя с Томой стали приятельствовать. Как-то раз она позвала Зою на «Анну Каренину» в Большой. Сказала: «Резко перепало два входных, ты сможешь через два часа?» Зоя никогда не была в Большом, даже во времена банковской зарплаты. Поэтому смогла.
Они сидели в крайней ложе первого яруса, и Зоя могла видеть происходящее в оркестровой яме. Видимо, роман с Яном сделал своё, и наблюдать за музыкантами ей стало даже интереснее, чем смотреть на Вронского, игравшего в лакросс (такую альтернативу легендарным скачкам, на которых Анна «неприлично вела себя нынче», предложил балетмейстер Нормайер). Она теперь различала инструменты: флейтистка с лёгким пиететом посматривает на других коллег, сверяясь. Валторнисты болтают. Фаготист отбивает такт всю дорогу. Трубач скролит видео в телефоне. За видео следовало листание «Озона», короткий сон, тычок от соседа, мол, просыпайся. Это Зою особенно поразило.
Она поделилась возмущением с Томой в антракте:
— Как он может таким заниматься? В лучшем театре России работает так-то…
— Ну а что он, не человек, что ли. Ты вот думаешь, что тут все какие-то боги? У меня есть одногруппница, у неё мама тут же скрипачка. Она тридцать лет играет в балете «Анюта». Это по Чехову, ну, «Анна на шее», знаешь? Так она ни разу его не видела из зала. Потому что билеты сюда хер достанешь. Даже сотрудникам, ага. Так вот. Там в спектакле этом гроб на сцене стоит, она нас как-то раз даже попросила посмотреть, что там внутри лежит… Ни разу за тридцать лет не видела.
После спектакля Зоя призналась:
— Знаешь, я ничего в этом не понимаю, но вот смотрела на той репетиции на тебя и Яна. Вы такие разные в этом. Не могу выразить, в чём именно.
Тома прищурилась. А потом улыбнулась.
— Забавно.
А потом, подумав, сказала:
— Мне кажется, Ян всё не поймёт никак, что, если тебя низко оценили, это ещё не значит, что ты бездарь. Просто они хотят это слышать по-другому. А я вот поняла. И жить стало лучше, жить стало веселей.
Зоя вздрогнула.
— Ну и цитаты.
— А?
— Ты знаешь, кто это сказал?
— Неа.
Это Зою не впервые в общении с миром Яна обескураживало. Они обладали знаниями редчайшего толка, но иногда не были в курсе простейших, базовых вещей. Однажды Ян минут пять не мог назвать имя нынешнего президента Америки. Потом, кое-как вспомнив, сказал: «А мне вообще зачем эта информация?»
Зоя с Томой продолжали общаться периодически, ходили в театр, на прогулки, в гости друг к другу. Зоя задавала Томе вопросы, которые стеснялась задать Яну. Почему в «Щелкунчике» после свадьбы Мари и Принца в яме, как и на сцене, гаснет свет? (да просто так повелось) А почему незадолго до этого музыканты встают со стульев? (тоже традиция) Ей кажется, или духовики во время действа болтают куда больше струнных? (конечно, у струнных времени на это нет, они играют всё время) Зачем на разворотах нот стоят цифры карандашом в углу страницы? (когда совсем невыносимо долгий кусок играешь, так проще жить — зная, сколько до антракта) Получается, скрипачам всю жизнь ходить с натёртостью на подбородке? (эх) Тома отвечала спокойно, без заносчивости. Однажды лишь удивилась: «Вот ты глазастая». Потом добавила: «Не потеряй это».
Томину давнюю влюблённость в Яна Зоя решила ей милостиво простить. Во-первых, дело прошлое. Во-вторых, у них-то точно всё будет по-другому, решила она.
Только вот Зоя продолжала подозрительно часто бывать в этой квартире, в которую при всей ненависти её страшно тянуло. Как-то раз они зашли на ужин после спектакля «Вот и всё, что нужно знать о дирижировании»[9], на который Зоя купила билеты. Постановку Ян скупо прокомментировал фразой: «Это что-то декадентское». Ему вообще не особо нравился досуг, который она предлагала. Ни «Барбигеймер», ни Рубена Эстлунда, ни даже нелюбимого Зоей Уэса Андерсона не обсудить: Ян не любил современное кино.
Отужинать без скандала не вышло. Роза Брониславовна, негодуя, вопрошала: почему на отчётном концерте кафедры камерного ансамбля Ян выступил настолько никак. Тот оправдывался, прикрывался девочкой, которая всё испортила своим листанием нот: нелепо махнув рукой, уронила все страницы на пол, потом, видимо, разнервничалась и начала лажать капитально — забыв в репризной части, что листать надо назад. Объяснение не впечатлило Розу Брониславовну: «Опять эту дуру-духовичку позвал, что ли? Вот любишь ты, зайчик, чтоб на тебя слюни пускали. Не мог поумней кого найти? И вообще. Надо самому уметь и сюда всё загружать (стучит по лбу). Вспомни этого Тиньбинь (перемещает пальцы со лба к глазам и резко раздвигает в разные стороны) на конкурсе Чайковского». Ян мрачнел: «Его не так зовут». «Да хоть бы и Хренсю его назвали, — парировала Роза Брониславовна, — ты вспомни лучше, как он лицо держал».
— А о ком вы говорили? — спросила Зоя после.
— Да это несколько лет назад было. Пианист из Китая. Он на «Чайнике»[10] должен был играть, ну понятно, Чайковского, и Рахманинова, кажется, но там ведущий напутал, и оркестр не в том порядке начал, а он как-то сумел подстроиться всё равно.
Количество съеденного и выпитого в тот вечер обездвижило Зою и Яна, лишило их воли, намёка на малейший протест, и они не смогли сказать «нет» на «И зачем вы поедете, я вам в Яновой комнате постелила». Перед этим на балконе, куда Зоя вышла подышать, она услышала, как Роза Брониславовна жаловалась по телефону какому-то профессору консерватории на то, что у внука нет дирижёрского стержня. Профессор — было слышно — вяло возражал, мол, дело молодое, мол, всё придёт, но как-то, видимо, из вежливости. Это было слышно и Яну — Зоя видела, как он грел уши у входа.
Оказавшись в детской, среди еженедельно протираемых кубков, медалей и грамот, Зоя увидела самодельную открытку, сделанную из синей картонки. Буквы падали друг на друга, кренились вправо (Ян был левшой) и разноцветно говорили:
Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ БАБОЧКА!
Перед «бабочка» — инородный объект: сухая, резкая, взрослая запятая.
Утром Ян встал первым: он вообще плохо спал, вздрагивал от любого шума и редко просыпался позже шести утра. Зоя поднялась, когда его
