Сценаристка - Светлана Олеговна Павлова
Однажды Зоя услышала, как Роза Брониславовна сказала кому-то из подруг: «Да ты чего, не видишь, что ли, она совсем тёмненькая. Это же просто чернозём». А потом — и Зоя сначала не поверила ушам — перешла с этой подругой на идеальный французский.
Зое, как ни странно, захотелось смеяться.
Всё детство мечтала жить в кино, но знала бы, что получится «Москва слезам не верит».
Ян делал вид, что напряжения не существует. Роза Брониславовна продолжала звать внука в гости «обязательно в компании мадемуазель». Близился его день рождения.
Отмечали с размахом: таким, что огромная квартира впервые выглядела для Зои немного тесной. Она наконец-то увидела Янову мать: тощая, с высоким голосом, пощебетав минут сорок, упорхнула прочь. А никто не заметил, народа было — тьмущая тьма. Друзья Яна, друзья родителей, друзья деда, друзья Розы Брониславовны.
Это, к слову, была ещё одна вещь, невероятно удивлявшая Зою: смешение на одной вечеринке разных поколений. В её мире родственников было принято стесняться, ругать за то, что те смотрят телевизор, подчеркивать непохожесть стилей жизни. Здесь же первокурсники пили водку с 90-летними профессорами, и это казалось чем-то обыденным.
Ян был первым в жизни Зои мужчиной, которому (наконец-то!) можно было подарить такой экстравагантный подарок, как запонки. Она их выбирала недели три и почти сошла с ума. Гравировку делать не стала — из страха выглядеть слишком сентиментальной. Ян всё равно был в восторге: сразу надел, а потом кружил Зою на руках долго-долго — как маленькую.
А с гравировками тут были многие подарки. И эти формулировки как на подбор были точными, лаконичными, уместными.
Зоя, никогда не делавшая таких вычурных презентов, поняла, что до местных гостей ей всё равно далеко, увидев, как Ян распаковывает: лорнет, антикварный бритвенный набор, японское кимоно, дореволюционный фотоальбом, кочергу, сигаретницу начала двадцатого века, сертификат в его любимый «Пушкин» на тридцать тысяч рублей. Ян любил «Пушкин», и не видел в нём мещанства — типа декаданс.
Конечно, перещеголяла всех Роза Брониславовна: домашним футляром для дирижёрских палочек. «Там есть послание», — проворковала она. Ян зачитал вслух: «Музыка — единственная в мире вещь, на которую стоит положить жизнь».
— Чья это цитата? — спросила Зоя.
— Это дед у нас так всегда говорил.
Домашний футляр, повторила про себя Зоя. То есть подразумевается, что есть не домашний. Что есть футляр для репетиций. Футляр выходного дня. Футляр средней нарядности. Совершенно парадный футляр. Casual футляр.
Концепция вечеринки значилась как салон с заранее подготовленными номерами от гостей. Декламировали стихи — свои или чужие, но всегда хорошие. Жонглировали. Сидели в шпагате. Показывали фокусы. Танцевали чечётку. И даже «цыганочку с выходом» (конечно, она). А ещё пели, много пели. Преимущественно — романсы. Зоя не знала слов. О том, что надо подготовить номер, её никто не предупредил. Ну и слава богу. Что бы она могла здесь исполнить? Разве что прочитать свой последний пост из телеграм-канала, в котором размышляла о том, почему писать надо не из боли, а из шрама.
Из всех гостей внимание Зои особо привлекла Тома, подруга Яна ещё со времён училища. Зоя как-то сразу почувствовала в ней «свою»: проскакивающие просторечные словечки, другая манера держаться. Когда выпал их с Яном черед выступать (Ян должен был быть за фоно, Тома — петь), она сказала: «А может, сначала в четыре руки? Нашу?» — и заиграла вступление — честное слово — песни «Третье сентября». «Ладно-ладно, шучу», — объявила Тома, и они запели Вертинского. Это было красиво.
И, нежно вспоминая иное небо мая, слова мои, и ласки, и меня, вы плачете, Иветта, что наша песня спета, а сердце не согрето без любви огня.
Тома позвала Зою покурить. Зоя не курила, но всё равно пошла. Они разговорились.
— А что ты подарила Яну?
— Кочергу! Он любит в камине шерудить. На даче.
— Хороший подарок.
— Ну, я человек простой, практичный…
— А сама ты откуда?
Тома назвала место, но Зоя не расслышала и постеснялась переспросить. Оказалось, что Тома тоже учится в консерватории и что они с Яном однокурсники. Только Ян на фортепиано, а Тома на дирижёрском.
И как же его от зависти до сих пор не искорёжило, подумала Зоя, а Тома, словно услышав, добавила:
— Да я на хоровом отделении, — улыбнулась она, а увидев, что Зое не стало понятнее, продолжила: — А Ян-то в симфонисты метит. Хочет именно оркестром дирижировать. На оперно-симфоническую кафедру. Понимаешь?
— Ну так. Туда типа поступить проще? На хоровое?
— Конкурс поменьше, ага. Например, в мой год набрали 25 хоровиков и четыре, что ли, симфониста. Престижнее как бы.
— Офигеть. Теперь понятно, чего он так носится с этим своим вторым высшим. Я-то думала, это больше формальность…
— Ну, для Янчика-то, может, и формальность, — ухмыльнулась Тома.
— В плане? Потому что… — на «потому что» Зоя сделала круговой жест рукой, включавший хохочущую Розу Брониславовну, пять комнат её квартиры, рояль, высшее общество, мораль фильма «Треугольник печали».
— А, да не-е-е-е, не в этом дело. Он же пацан. Это многое у нас значит. Ну. Начиная от вступительных, где, скорее, будут благосклонны к парню, который не знает ни хрена: ни теории, ни инструмента, ни слуха, ни голоса. Типа: мужик, у нас их мало, надо беречь. На экзаменах будут также тянуть, прощать разгильдяйство, делать двести миллиардов поблажек. Ну а если талантливый, то вообще. На руках носить. Или вот недавно было. Я подрабатываю иногда на церковных службах, да, не удивляйся, — Тома на этом моменте потрясла перед Зоиным лицом бокалом с дымящейся, уже третьей сигаретой, — так вот, там девочкам меньше платят. Причем где-то официально ставка у мужика за службу выше, а где-то это просто потому что регент так решил. Мне после первой репы сказали, что гонорар две тыщи. А другу моему — две четыреста. И знаешь, мне не то чтоб прям эти четыреста рублей всрались особо, но просто обидно капец. Ну, я молчу про хоры,
