История Майты - Марио Варгас Льоса
– Малость разминулись, – без запинки объясняет тот. – Месяц как вышел.
Я думаю, что потерял его из виду, никогда больше его не встречу и, может быть, оно и к лучшему. Может быть, встреча со всамделишным Майтой не помогла бы мне, а – напротив – разрушила бы замысел, который я вынашиваю. Неизвестно, куда он направился? Где его искать? Местонахождение его неизвестно – пусть даже приблизительно? Я говорю начальнику, чтобы не беспокоился, я найду дорогу. Однако Каррильо сопровождает меня, и, пока спускаемся по лестнице, я спрашиваю, хорошо ли он помнит Майту. Еще бы не помнить: он ведь служит здесь дольше, чем сидит самый старый из заключенных. Поступил на службу простым, можно сказать, подмастерьем, а теперь – заместитель начальника. И чего-чего только не повидал за эти годы!
– Арестант очень спокойный и дисциплинированный, ни во что не лез, ни в каких заварушках не участвовал, – говорит он. – Торговал в продуктовом ларьке четвертого корпуса. Работал хорошо. Ему же надо было семью кормить во время этой отсидки. В последний раз лет десять, не меньше, он здесь оттянул.
– Семью?
– Жену и трех-четырех детишек. Она каждую неделю приезжала на свидание. Я отлично помню чоло Майту. У него еще походка такая… своеобразная, да?
Мы пересекаем двор между проволочными заграждениями, и возле следственного изолятора Каррильо останавливается.
– Погодите-ка. Может, Ариспе адрес его знает. Он заменил его в ларьке четвертого корпуса. И, кажется, они были и остались друзьями. Сейчас распоряжусь его позвать, и, глядишь, вам повезет.
Мы с Каррильо остаемся во дворе, перед проволочными рогатками. Чтобы скоротать время, спрашиваю его о Луриганчо, и он, в точности как его начальник, говорит, что здесь дня не проходит без проблем. Потому что здесь – вы уж мне поверьте – собралось исключительное отребье, мразь, которая вроде бы и на свет-то появилась, чтобы терзать ближнего своего, да так, что и не расскажешь. В отдалении, нарушая симметрию корпусов, стоит блок гомосексуалистов. Они по-прежнему заперты там? Да. Но проку от этого мало, потому что никакие заборы-запоры арестантам не помеха, а педерасты ходят туда и обратно, и график их примерно известен. Но все же с тех пор, как их собрали в отдельном блоке, стало поспокойней. Прежде, когда все сидели вперемешку, драки и убийства из-за них случались то и дело. Я вспоминаю, как во время первого моего посещения имел краткую беседу с тюремным врачом о том, как насилуют новеньких. «Самый частый случай – нагноение ануса, некроз тканей, рак прямой кишки». И спрашиваю Каррильо, случается ли такое сейчас. «Как же без этого, – со смехом отвечает он. – Надо же им как-то разряжаться, сбрасывать напряжение». Тут наконец появляется арестант, за которым он посылал. Я объясняю, зачем ищу Майту, спрашиваю, не знает ли он, где тот обосновался теперь?
Этот человек – он прилично одет и вполне благообразного вида – выслушивает меня молча. Но я вижу – он колеблется, и не сомневаюсь, что на след он меня не наведет. Тогда я прошу, чтобы при следующей встрече он дал Майте мой телефон. И тут он вдруг решается:
– Он работает в кафе-мороженом. На Мирафлоресе.
Я знаю это маленькое заведение, существующее много лет на засаженной деревьями улице Болоньези, и я отлично ее знаю, потому что в пору моего отрочества там жила когда-то девочка-красоточка, имя которой звучало как сад – Флора Флорес. Уверен, что кафе существовало и тогда, и мы с прекрасной Флорой иногда ели там вафельные рожки. Заведение небольшое, размером с обычный гараж или вроде того, странно смотрится на этой улице, где нет магазинов, а стоят лишь типичные для Мирафлореса двухэтажные домики пятидесятых годов – с непременными садами перед входом и неизбежными кустами герани, бугенвиллей и огненного дерева. Неуемное волнение охватывает меня, когда, свернув наконец с Малекона, я торможу в нескольких метрах от кафе по Болоньези. Да, кафе – в точности там, где я запомнил: в нескольких шагах от этого серого дома с балконами, у которого возникали нежное личико и сияющие глаза Флоры. Торможу за несколько метров до заведения, выхожу и, запирая машину, едва могу вставить ключ в замок, потому что руки не слушаются.
В маленьком, отделанном в современном стиле заведении, где столики, покрытые клеенкой в цветочек, стоят у стен, пусто. Обслуживает посетителей Майта. Он без пиджака, обрюзг и выглядит куда старше, чем на фотографиях, но я мгновенно узнал бы его среди десятков людей.
– Алехандро Майта, – говорю я, протягивая ему руку. – Да?
Несколько секунд он всматривается в меня, открывает улыбкой рот, где не хватает нескольких зубов. Моргает, силясь узнать. И сдается.
– К сожалению, чего-то не припомню. Подумал было, что ты… что вы – Сантос, но ведь это не так, да?
– Давно ищу вас, – говорю я, облокачиваясь на стойку. – Вы удивитесь, сразу говорю. Я прямо сейчас из Луриганчо. А рассказал мне, как вас найти, Ариспе, ваш приятель и партнер по тюремной лавочке.
Внимательно наблюдаю за ним, ловлю его реакцию. Но он не удивлен и не встревожен. Смотрит на меня с любопытством, улыбка постепенно гаснет на его смуглом лице. На нем рубашка из грубой хлопчатобумажной ткани, и я замечаю, что и руки у него огрубели, как у токаря или пахаря. Больше всего меня занимает его прическа: голова острижена так нелепо, что напоминает щетку трубочиста. Я вспоминаю, как в мой первый год в Париже, в пору больших финансовых затруднений, мы с одним приятелем и коллегой по курсам Берлица, где преподавали испанский, отправились стричься в парикмахерское училище, стоявшее неподалеку от площади Бастилии. Обучавшиеся там мальчишки обслужили нас бесплатно, но так, что головы наши выглядели в точности так, как сейчас – у моего одноклассника. Он смотрит на меня, собрав морщины вокруг прищуренных глаз, темных и усталых, где все явственнее мерцает недоверие.
– Целый год собирал сведения о вас, расспрашивал людей, знавших вас, – говорю я. – Фантазировал и даже видел во сне. Потому что написал роман, который имеет отношение, пусть даже отдаленное, к истории с Хаухой.
Не произнося ни слова, он смотрит на меня – смотрит сначала удивленно, потом непонимающе, словно сомневаясь, что правильно расслышал, а теперь еще и с беспокойством.
– Но… – бормочет он. – Почему вам это пришло в голову… Как это вышло…
– Не знаю ни как, ни почему, однако весь этот год я занимался только этим, – говорю я торопливо, заражаясь его страхом, из-за которого он оборвет этот разговор и не начнет другой. – В романе всегда больше вымысла, нежели правды,
