История Майты - Марио Варгас Льоса
Пресса не смогла пройти мимо этого самоубийства и всколыхнула общественное мнение. Спустя несколько дней полиция оповестила об аресте главаря банды – Майты, – а его сообщников вот-вот постигнет та же участь. Сообщалось, что он признал свою вину и сообщил все подробности преступления. Ни сообщников, ни похищенных денег так и не нашли. На суде Майта заявил, что не причастен к похищению девушки, даже не знал о нем, а признание было получено под пытками. Процесс длился несколько месяцев, и постепенно шумиха, поднятая прессой, улеглась. Майта, которого суд, проигнорировав его протесты, признал виновным в похищении, вымогательстве и доведении до самоубийства, был осужден на пятнадцать лет тюремного заключения. Его утверждения о том, что в день похищения он находился в Пакасмайо, где искал работу, за отсутствием доказательств не были приняты во внимание. Особенно пагубными для него оказались показания супругов Фуэнтес. И муж, и жена подтвердили, что и по голосу, и по облику Майты узнали в нем одного из злодеев в масках. Его адвокат – безвестный крючкотвор, во время всего процесса не проявивший ни ораторского мастерства, ни изворотливости, ни находчивости, – подал апелляцию. Года через два Верховный суд утвердил приговор. А то, что Майта вышел на свободу, отбыв две трети срока, доказывает, что сеньор Каррильо сказал мне чистую правду – все эти десять лет заключенный вел себя образцово.
Во вторник, в восемь вечера, когда я подхожу к кафе, Майта уже ждет меня с портфелем, где, наверно, носит свою рабочую одежду. Он только что умылся и расчесал свои патлы; капельки воды еще сползают у него по шее. На нем голубая клетчатая сорочка, выцветший и кое-где заштопанный пиджак, мятые брюки цвета хаки и крепкие башмаки, какие надевают для долгих переходов. «Проголодались? Может быть, зайдем в какой-нибудь ресторан?» Он отвечает, что никогда не ест вечером и лучше бы нам поискать какое-нибудь тихое место. Через несколько минут мы сидим у меня в кабинете лицом к лицу и потягиваем лимонад. От пива или чего-нибудь покрепче он отказался. Говорит, что уже давно не пьет и не курит.
Беседа начинается на минорной ноте. Я спрашиваю его о Салезианском колледже. Ведь вы там учились, не так ли? Там. Но давным-давно ничего не слышал о своих одноклассниках, за исключением одного, который стал бизнесменом и политиком и время от времени мелькает в газетах. И про наших падре – тоже, хотя как раз несколько дней назад повстречал на улице падре Луиса. Он преподавал в приготовительных классах. Древний старичок, полуслепой, сгорбленный, еле ноги волоча, шел, опираясь на палку от швабры. Сказал мне, что вышел на свою обычную прогулку по проспекту Бразилии и что узнал меня, но, улыбается Майта, наверняка понятия не имел, с кем разговаривает. Ему было уж лет сто или вроде того.
Показывая ему собранные мною материалы о нем и об экспедиции в Хауху – газетные вырезки, фотокопии документов, снимки, карты с маршрутами, дела главных действующих лиц и свидетелей, – я вижу, как он, едва ли не принюхиваясь, всматривается в них, листает и с лица его не сходит выражение глубокой растерянности. Несколько раз встает и уходит в уборную. Почки не в порядке, объясняет он постоянные позывы, хотя чаще всего это ложная тревога и удается выдавить лишь несколько капелек.
– Ехать на автобусе из дому в кафе – это сущая мука. Два часа пути, я вам говорил. Невозможно вытерпеть, хоть перед выездом я всегда справляю малую нужду. Иногда ничего иного не остается, как намочить штаны, будто я грудничок.
– Очень тяжко было в Луриганчо? – глупо спрашиваю я.
Он смотрит на меня растерянно. Снаружи, на Барранко, стоит полнейшая тишина. Не слышно даже прибоя.
– Ну, жизнь там, конечно, не сахар, – отвечает он немного погодя и как бы немного пристыженно. – Поначалу – особенно. Но человек ко всему привыкает, так ведь?
Ну, вот наконец-то хоть что-то совпадает с тем, что я слышал о Майте: его застенчивость, его стыдливость, нежелание говорить о своих трудностях и неурядицах и вообще – о личном.
– А вот к охранникам я привыкнуть так и не сумел, – вдруг добавляет он. – Я и не знал раньше, что такое ненависть, пока не увидел, как они внушают это чувство заключенным. Ненависть, смешанную с лютым страхом, разумеется. Потому что, когда они входят за проволоку, чтобы подавить мятеж или прекратить голодовку-забастовку, они стреляют во всех, кто под руку подвернется, бьют без разбора и грешника, и праведника.
– Это было в конце прошлого года? – спрашиваю я. – Резня эта?
– Тридцать первого декабря, – кивает он. – Человек сто вошло, Новый год отпраздновать. Развлечься хотели и, как они говорили, бонус получить. Пьяные все были.
Вошли часов в десять. Открыли огонь от дверей и через окна корпусов. Забрали у арестантов все наличные, спиртное, марихуану, кокаин и до рассвета забавлялись – стреляли, били прикладами, разбивали головы, выбивали зубы.
– Официально сообщалось о тридцати пяти погибших, – говорит Майта. – На самом деле – вдвое больше. Газеты потом написали, что так была предотвращена попытка массового побега.
Он устало машет рукой и уже не говорит, а бормочет. Заключенные, спасаясь от пуль, громоздились друг на друге, как в регби, устраивая кучу малу. Но не это самое жуткое его воспоминание о тюрьме. А, быть может, то, как его в первые месяцы после ареста возили из Луриганчо во Дворец правосудия. Заключенные, до отказа набившись в фургоны с металлическими стенками, должны были сидеть на корточках, касаясь лбом пола, а при малейшей попытке приподнять голову и выглянуть наружу их зверски избивали. То же самое происходило и на обратном пути: чтобы влезть в фургон, надо было что есть духу пробежать между двумя шеренгами гвардейцев, выбрав, что закрывать – голову или пах, потому что на этом пути на них обрушивались пинки и удары дубинками. Майта – он в очередной раз вернулся из уборной – задумчиво добавляет, не глядя на меня:
– Душа радуется, когда читаю в газете, что убили кого-нибудь из этих псов.
Он произносит эти слова с внезапной глубинной злобой, которая улетучивается, когда я спрашиваю его о другом
