История Майты - Марио Варгас Льоса
От этого первого посещения в памяти у меня остались эти шесть тысяч заключенных, которые задыхаются в камерах, рассчитанных на полторы, неописуемая грязь и висящее в воздухе напряжение, готовое вот-вот и по малейшему поводу взорваться перебранкой и насилием. И в этом безличном людском скопище, больше напоминающем стадо, стаю, свору, нежели человеческую общность, пребывал тогда Майта – теперь я это знаю совершенно точно. Быть может, я смотрел на него, и мы даже помахали друг другу. Стало быть, он был в корпусе № 2? Присутствовал ли на открытии библиотеки?
Тюремные корпуса расположены в два ряда: нечетные впереди, четные – позади. Симметрию нарушает еще один корпус, выходящий из ряда вон, притулившийся за проволочными заграждениями у западных стен: там содержат гомосексуалистов. В четных корпусах сидят рецидивисты или совершившие особо тяжкие преступления, а в нечетных соответственно – первоходы, те, кому еще не вынесли приговор, или получившие небольшие сроки. А это значит, что Майта в последние годы был обитателем корпуса четного. Заключенные растасованы по корпусам в зависимости от того, где они жили до ареста. За каждым корпусом закреплен свой квартал: Эль-Агустино, Вилья-Эль-Сальвадор, Ла-Виктория, Эль-Порвенир. К какому из них отнесли Майту?
Машина медленно продвигается вперед, и я замечаю, что каждую минуту бессознательно сбрасываю скорость, стараясь как можно больше отсрочить мой второй визит в Луриганчо. Меня страшит перспектива того, что я наконец окажусь лицом к лицу с человеком, чью жизнь я изучал, о котором расспрашивал людей, собирал факты, фантазировал и писал целый год. Или, может быть, мое отвращение к этому месту еще сильней, чем мое стремление узнать Майту? После моего первого визита сюда я подумал: «Неправда, что заключенные живут как животные: у тех больше простора; а псарни, курятники, конюшни гигиеничней, нежели Луриганчо».
Между корпусами проложен узкий и тесный, полутемный днем и погруженный во мрак ночью коридор, со злой насмешкой прозванный Уньоном, где происходят самые кровавые стычки между бандами и где сводники предлагают свой товар. Я прекрасно помню, каково было идти по этому кошмарному проходу, где клубилась эта гибельная и сомнамбулическая толпа: полуголые негры, татуированные чоло, мулаты с замысловатыми прическами – сущими волосяными сельвами, доходившими порой до пояса, – бородатые ошеломленные белые, голубоглазые чужестранцы в шрамах, тощие заморенные китайцы, скорчившиеся у стен, сумасшедшие, разговаривающие сами с собой. Знаю, что Майта уже несколько лет заведовал ларьком, где можно было купить кое-какие продукты и напитки. Сколько я ни искал в этом смрадном коридоре, в памяти моей не отложилось никакого киоска. Может быть, я был так взвинчен, что не заметил? Или торговая точка представляла собой разостланное на полу одеяло, перед которым, сидя на корточках, Майта предлагал соки, фрукты, сигареты и лимонад?
Чтобы попасть в корпус № 2, надо было обогнуть нечетные корпуса и обойти проволочные заграждения. Начальник тюрьмы, прощаясь со мной, сообщил, что дальше я буду действовать на свой страх и риск, потому что с огнестрельным оружием в этот сектор доступ запрещен. Едва лишь я шагнул за решетчатую дверь, как на меня набросилась толпа людей – все они отчаянно жестикулировали и говорили одновременно. Пригласившие делегаты окружили меня, и мы двинулись дальше в таком порядке: я – в центре этого кольца, а за ним – орава заключенных, которые, приняв меня за начальство, излагали свои дела, несли какую-то чушь, жаловались на произвол и притеснения, галдели и требовали разобраться. Иные повествовали связно, но большинство несло беспорядочную ахинею. Я заметил, что все были возбуждены, агрессивны или подавлены. По дороге слева явилось объяснение стоявшей здесь вони и роям мух: там стояла метровой высоты мусорная куча, где на протяжении, надо полагать, месяцев и лет копились разнообразные тюремные отбросы. Голый арестант спал среди них, что называется, без задних ног. Это был один из тех сумасшедших, которых обычно содержат в корпусах для заключенных, не представляющих опасности, то есть в нечетных. Помню, как, впервые побывав там, я подумал: странно не то, что в Луриганчо есть сумасшедшие, а то, что их так мало, что все шесть тысяч заключенных не потеряли разум в этом средоточии мерзости.
Отсидев четыре года за события в Хаухе и выйдя по амнистии, он еще раза два (месяцев через семь) попадал в тюрьму. В высшей степени трудно восстановить его тогдашнюю историю – историю полицейскую и тюремную, – поскольку, в отличие от первой отсидки, почти не имеется ни документальных свидетельств о его участии в том, что было вменено ему в вину, ни свидетелей, согласных раскрыть рот. Газетные материалы, которые мне удалось отыскать в зале периодики Национальной библиотеки, так скудны, что не представляется возможным оценить его роль – по всей видимости, едва ли не главную – в налетах и прочих акциях. Невозможно, кроме того, определить, имелась ли в них политическая подоплека, или это была обыкновенная уголовщина. Зная Майту, я признал бы недоказуемым, что здесь не была замешана политика, но что значит «зная Майту»? В ту пору, когда я изучал его жизнь, ему было под сорок. Сейчас – за шестьдесят. Неужели он совсем не изменился?
В каком корпусе Луриганчо он провел последние десять лет? В 4-м, в 6-м, в 8-м? Все камеры более или менее одинаковы и подобны той, которую я видел: низкие потолки, тусклый свет (это если есть электричество), холод и сырость, окно, забранное ржавой решеткой, отхожее место, напоминающее клоаку и лишенное даже намека на гигиенические удобства, место для ночлега среди нечистот, насекомых и отбросов, обладание которым ежедневно становится причиной битвы. На торжественном открытии библиотеки – расписного ящика со стопкой потрепанных книг внутри – я увидел несколько пошатывающихся пьяных. Когда по жестянкам разлили некую жидкость, чтобы провозгласить тост, я узнал, что напились они забродившим соком юкки: это крепчайшее пойло было изготовлено здесь же, в одной из камер. Случалось ли и моему предполагаемому однокласснику в минуты душевного упадка или на радостях хмелеть от этого напитка?
А двадцать один год назад в тюрьму Майта вернулся после истории с Хаухой, каковая случилась в Ла-Виктории, неподалеку от улицы Уатика, считавшейся позором всей округи и кишмя кишевшей проститутками. Как сообщила «Ла Кроника» – единственная газета, высказавшаяся по поводу происшествия, – три подонка вломились в гараж, где помещалась авторемонтная мастерская Теодоро Руиса Кандии. Явившись в восемь утра на работу, он обнаружил, что внутри его поджидают
