Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин
– Да вот хоть молодцы бы выкатили, а лошадей по дворам пособрали бы, – говорят женщины. – Народ погорает, а тут эдакое беспутство!
– Разобьем, ребята, сарай и выкатим трубы, а лошадей найдем! – предлагает какая-то тонкая фистула.
– Лучше же за старостой сбегать и его заставить, чтобы велел трубам ехать. Мы, слава тебе господи!.. Мы туточные, мы мир, мы можем заставить, – откликается бас. – Эй ты, дядя! Звони сейчас, чтобы трубы выкатывали. Мир тебе приказывает! – кричит он на каланчу.
– Мир приказывает! Мир! Эко слово сказал! Пропойные люди пришли да миром называются. Голь кабацкая вы!
– Где староста? Бегите скорей за старостой! – кричит кто-то.
– Он даве в кабаке под горой сидел, да уж теперь, поди, дрыхнет. Пока побежишь, пока приведешь его в чувствие – все и сгорит. Мы последний раз тебе, дядя, говорим: звони, чтоб трубы вывозили и лошадей искали! – закричали на колокольню. – Эдакое несчастие, православные люди погорают, а вы, анафемы полосатые, на чужую беду глядючи, проклажаетесь! Звони сейчас!
– Так я таких и послушался прохвостов!
– Изволите видеть, какая у нас прокламация! – обратился ко мне молодой парень в коротком пальто, тот самый, про которого караульный кричал, что его из Питера по шеям согнали. – И вот эдакий прогресс цивилизации у нас в здешних местах каждый день существует. Положение, что ежели в четырех верстах горит, то ехать, а тут в четырех верстах горит, и не едут. А ведь деньги-то на трубы берут с тех, кто погорает. Дико, поди, вам, как приезжему человеку, всю эту музыку видеть? Мне вот, как питерскому, так даже тошно смотреть на всю эту эмблему. Ей-ей-с… Даже вопль в груди, чтобы их заставить… А что вы поделаете? На прошлой неделе вот таким же манером тоже восемь домов в трех верстах сгорело и тоже трубы не поехали. Привели даже лошадей, хотели запрягать в бочки, ругались, ругались, все спорили, во скольких верстах горит и ехать ли. Порешили, что в шести верстах, и не поехали. У нас присуждение, чтоб только на пять верст ехать. Ну, и не поехали. А горело-то в трех верстах и без всякой помощи, восемь дворов как языком слизнуло.
– Девять, – поправил лысый бородач в опорках на босу ногу.
– Ты бы, дядя Пантелей, сбегал да поискал старосту по кабакам. Тебя он послушает, ты человек старый… А мы бы за это тебе сложились да и поднесли. Спаси христианские-то души. Ну за что они без помощи погорают?
– Да я, пожалуй, – почесался лысый мужик. – А только надо за шапкой сходить.
– Вот тебе моя шапка. Вернешься, так отдашь. Сходи, Пантелей Иваныч, и скажи старосте, ты человек вразумительный.
Какой-то парень с серьгой в ухе нахлобучил на лысого мужика свою шапку, и тот отправился разыскивать старосту.
– Ужасти, сколько ноне у нас пожаров пошло в окружности! Видно, уж совсем прогневили Господа, – говорила пожилая баба.
– Трубка причинна… А как ты без трубки обойдешься? Нет, кабы на каждый пожар, на который следовает, все наши трубы ездили, так все-таки бы милость Божья была и не сгорало бы столько, – сказал мужик в засаленном синем армяке. – Ну, сгорел бы двор, да на том и покончил, а то ведь у нас пожар меньше как по десятку домов и не косит. Ей-богу.
Прошло полчаса, а лысый мужик, побежавший за старостой, все еще не возвращался. Зарево пожара начало бледнеть. Перебранка снизу на каланчу и с каланчи вниз все еще продолжалась. Караульного корили женой, дочерью, сестрой. Он тоже не оставался в долгу и выворачивал все семейные тайны внизу стоящих.
Через час, когда зарево совсем потухло, показался лысый мужик. Он был уже выпивши.
– Все кабаки переискал – нигде нет старосты. Вот твоя шапка, – сказал он.
– Да уж теперь хоть бы и нашел, так все потухло, – говорила толпа. – А не слыхать, где погорело?
– Сейчас к Андрею Михайлову прискакал верховой парень от евонной тещи из Малинина, так сказывал, что в Разореновой горит, – отвечал лысый мужик. – Ведь вот поди ж ты: наша была правда, что в трех верстах пожар-то был. Ну что ж, ведите меня в кабак подносить обещанное-то за мои труды, – прибавил он.
Компания направилась в кабак.
Самый сэрдечный пэсна
По приезде во Владикавказ я отправился осматривать город. Прошел длинный бульвар из конца в конец, обстроенный белыми каменными одноэтажными и двухэтажными домами, с пыльными проездами по бокам. По бульвару бродили офицеры в белых кителях, армяне в фуражках, персияне и горцы в бараньих шапках. Я вышел на берег Терека, свернул на мост, остановился на нем и начал любоваться быстрым и бурливым течением реки, с шумом катящей в три-четыре протока свои мутные волны, с пеной разбивающиеся о камни. На отмелях, как раз в нескольких шагах от моста, на виду проходящих и проезжающих, купались мужчины с бритыми и небритыми головами. Иные, стоя по колено в мелкой реке, даже перекликались с проходившими по мосту мужчинами в бараньих шапках на своем гортанном наречии. День приближался к концу, жара спадала, был шестой час вечера. Воздух сделался особенно прозрачным и позволял видеть даже дальнейшие очертания снеговых гор. Вид на горы был великолепный. Они пестрели всеми цветами радуги: зеленым, серым, желтым, белым, розовым и лиловым. Проехал по мосту черномазый черкес в двухколесной скрипучей арбе на волах, нагруженной арбузами и дынями, и словно лаял отрывистым голосом, предлагая желающим свой товар. Вдруг мне бросилась в глаза довольно оригинальная вывеска, прибитая на доме у моста. Она изображала желтый самовар с красными ручками. Из трубы самовара валил дым. Вокруг веером были намалеваны зеленые чашки, а внизу была подпись: «Новооткрытый трактир». Меня мучила жажда, и я тотчас же вошел в этот трактир. В большой, но низенькой комнате, уставленной маленькими столами с грязными салфетками, у одной стены виднелась буфетная стойка с чайниками, а у другой стоял орган. За двумя столиками сидели пестрые ермолки и ели арбузы, черпая из них содержимое деревянными ложками, а за третьим – какой-то плюгавенький чиновник в сюртуке со светлыми пуговицами помещался перед графинчиком водки и покуривал папироску. Я тоже сел за отдельный столик. Ко мне подскочил половой – маленький армянин с черными усами шире своего лица. Он был в темном архалуке с металлическим поясом и с полотенцем на плече.
– Подайте чаю, – сказал я.
– Можно чаю, – отвечал он, тараща глазищи и пошевеливая, как таракан, усами. – С алымоном алы
