Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин
– Чего ты, дура? – ласково говорил мужчина. – Звонка робеешь? Это по-нашему, по-питерски, конка называется. Погоди, и на этой машине прокатим тебя. Дай только срок. А звонка не бойся. У нас пожарные еще чувствительнее звонят, когда на пожар едут, да мы и то ни в одном глазе…
– А в набат у вас бьют в Питере, когда пожар ежели? – спрашивала женщина.
– Бей не бей, все равно не услышишь. У нас другая статья для этого манера. Как пожар – сейчас на каланче сигналы выкидывают, шары такие на струнах… Ну, всякий и знает, что погораем, – рассказывал мужчина. – Днем выкидывают шары черные, а ночью огненные. Большущие-пребольшущие такие…
– А лошади-то не пужаются огненных шаров? Ведь могут и на лошадь выкинуть.
– Где тут пужаться! Досуг ли… У нас в Питере и кажинная лошадь свою обязанность знает. Так вот, Матрена Никитишна, ты и примечай… То, по чему мы теперь идем, Николаевский мост называется, а идем мы на Васильевский остров.
– Остров, а конца не видать. И все дома, дома, да какие большущие… А у нас в деревне на озере остров, так там один шалашик дяди Макара стоит.
– То деревня, а это Питер. Ты теперь питерская, будешь жить при столичном освещении, так должна во всех питерских смыслах и себя чувствовать. Всякие деревенские понятия брось и держи себя солидарно, потому что хоша я и артельщик, а в лучшем виде могу тебя в настоящую даму превратить. Поняла?
– Поняла-с, Илья Андреяныч. Вы муж, как хотите, так и командуйте надо мной, а я буду вам потрафлять, как следовает, – отвечала женщина.
– Ну, то-то. Главная сила – не робей… Вот сейчас прошел генерал, а ты сейчас сторонишься супротив его. А ты не сторонись напредки, потому ты дамского пола, а генерал – мужчинского. А у нас в Питере такое заведение, что мужчины супротив дам сторонятся и даже говорят «пардон»…
– Да ведь я теперь пока еще не дама. Вот как выйду в дамы…
– Все равно будешь дамой. Илья Андреянов не врет, Илья Андреянов что скажет, то свято… А ты действуй…
– Боязно и ходить-то по вашим улицам. Вот теперь иду, а сама даже ногами ступать робею.
– Привыкнешь. Ну, вот теперь мы на Васильевском острове. Здесь все коммерческий народ живет либо ученые всякие, потому тут биржа эта самая и нетриситет. Либо профессора, либо банкиры… Чувствуешь?
– Еще бы не чувствовать! Сами же вы нам в деревню такую картинку привезли, где банкиры в трубу вылетают.
Пара перешла мост и свернула налево по набережной Васильевского острова по направлению к Академии художеств.
– Вот здание Академия художеств называется, – говорил мужчина. – Тут все художники разные сидят.
– Какой острог-то большой – страсть! – дивилась женщина.
– Да это не острог. Что ты! В уме ли?
– А как же вы сейчас сказали, что сюда за разные художества сажают?
– Не сажают. А здесь учатся всяким художествам.
– Господи боже мой! Какие порядки в Питере-то! Даже учат художества делать…
– Да ты думала, каким художествам?
– Известно, какие художества бывают… Коня со двора свезти, замок сломать, чуйку украсть…
– Вот дура-то с печи! Да нешто здесь этим художествам учат? Ах ты, дикий человек во всем своем составе! Здесь учат, как портреты снимать, или вот понадобилась тебе статуя – сейчас статую сделают. А то ландшафт, ежели с человека снять потребуется во весь рост…
– Так ведь то фотография.
– Фотография сама по себе, а Академия художеств сама по себе. Я и сюда тебя свожу. Ты увидишь, какие здесь картины показывают. А вот это… Обернись назад. Вот это каменные свинсы…
Женщина обернулась и начала рассматривать.
– А лица-то у них человечьи… Да и лапы-то не свинячьи, – сказала она.
– Свинс – это ведь не свинья, а это идольский бог-истукан, которому неверные мухоедане поклоняются.
Когда наши Персию брали, то их вот оттуда привезли, – пояснял мужчина.
– Господи боже мой! Да на такие вещи грешно и смотреть! – попятилась женщина и спросила: – Зачем же они тут поставлены?
– Зачем поставлены-то?.. А чтобы все видели, какая такая вера ненастоящая у мухоедан, что вдруг они такому каменному свинсу поклоняются.
– Тут что-то под ними подписано.
– А это турецкие молитвы разные. Только ведь по этим молитвам молись не молись – все равно ничего не будет. Мне один наш конторщик рассказывал, что будто эти самые свинсы прежде живые были… Конторщик-то только из немцев, так, может быть, и врет, – спохватился мужчина.
– Живые? – удивилась женщина и спросила: – Так кто же их окаменил?
– А за великие свои злодейства они окаменились. Когда наши Персию брали, то будто эти свинсы живые были и караулили они клад… На персидской границе где-то, там, где в Ерусалим дорога идет, – пояснил мужчина. – И как только к ним христианская душа подходила, то они сейчас кажинному человеку загадки загадывали. И как ежели кто такую ихнию свинсовую загадку не разгадал – сейчас они ту христианскую душу в камень превращали. И много таким манером всякого православного народа окаменили, так что вокруг их даже целая каменная гора из окаменелых людей образовалась. Потому дорога в Ерусалим только одна была, мимо этих свинсов… А как только к свинсам христианская душа подходит – сейчас они останавливают: отгадай загадку. Ну и начинают: «Маленький, горбатенький, все поле пробежал»…
– Да что ж тут мудреного-то в такой загадке? Ведь это серп маленький и горбатенький все поле пробежал. Даже и я знаю. Ну, и отгадывали, – проговорила женщина и улыбнулась, выставив ряд белых зубов.
– Дура ты, Матрена, посмотрю я на тебя! – строгим тоном сказал мужчина. – Да как же православные-то люди могли отгадывать загадки, коли ежели свинсы им на персидском языке их загадывали? Православный человек видит, что перед ним свинс что-то болтает, а что – понять не может. Ну, и молчит. А свинсы как три раза загадали загадку и ответа не получили – сейчас огненное дыхание на него из себя испущают и превращают в камень. Вон у нас в конторе по-немецки только разговаривают, так и то русскому человеку ничего не понять, а тут вдруг по-персидски!..
– Так кто же самих-то свинсов в камень превратил? – спросила женщина.
– А когда злодеяния превыше меры стали, то пошел супротив них один старец праведный. Он и превратил. Ну, да это мне немец рассказывал, –
