Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

– Дрема долит? – обратился к нему подрясник. – Это от дождя. В дождь и благочестивые иноки утреню просыпают.

– По весне всегда спится, – отвечал торговый человек. – Я вот на ходу ничего, а как присел, так и начинает томить.

У бабы заплакал ребенок. Та начала его укачивать.

– Младенец-то, видно, у тя из недужных? – спросил подрясник.

– Зубы… да и пупок у него вертит… Как завертит в пупке – инда затрясется весь… – отвечала баба.

– Возьми елея из неугасимой лампады и смажь с верою – как рукой снимет.

– Все, батюшка, перепробовала, но никакой пользы. Вот теперь к повитухе на Новую канаву везу. Не снимет ли она как-нибудь с него хворь. Может, пошепчет или наговоренной водицей спрыснет. Смучил он меня всю.

– Мужеска али женска пола младенец-то?

– Мальчик, батюшка. Маком попоишь – ну, спит как-нибудь, а без маку истинно Божеское наказание.

– Благословенна буди отныне и довека… – перекрестил бабу подрясник.

– Спасибо тебе, милый. Приложилась бы к ручке твоей, да встать с места боюсь, чтоб ребенка не разбудить. Благо уж ребенок-то поугомонился маленько.

– Все сие суета сует. Блаженни, ежели и в сердце чувствуете. Сиди тамо, – махнул ей рукой подрясник.

– На построение-то, милый, принимаешь?

– Книгу за семи печатями имею, в оную же и вписуют благодетели.

– Куда уж нам, миленький, с книгой… Неграмотные мы. Прими, вот, так от нас пятачок на построение… За здравие Василия.

– Всякое даяние благо есть. Да и нет теперь при мне книги-то. О, Господи, Господи! Буди ми, грешному… Вот мы оную лепту сейчас кондуктору и вручим, яко добавление к верхнему билету за внутреннее сидение.

– Я тебе, батюшка, пятак-от на построение за здравие Василия…

– Не осуждай и не осуждена будешь. Зри и веруй. Кондуктор! Прими сей пятак в добавление за верхний билет, а трешник с оного вручи обратно.

– Еще копейку позвольте, – говорит кондуктор. – Внутри у нас шесть копеек.

– За что? Да ведь я тебе, маловеру, вручил уже четыре копейки за верхний билет.

– То особь статья, а здесь – особь статья.

– Тогда бери верхний билетец обратно и вручи мне за оный тщетно дарованные тебе четыре копейки.

– Куда ж я с оторванным-то билетом? Ведь его уж не продашь. Да к тому же он и контролером надорван. Нет, уж вы, пожалуйста, еще шесть копеек за новый билет или извольте идти наверх.

– Будто? И это со странного-то человека! Маловеры, ей-ей, маловеры! Ослабла ноне вера, ослабла, – твердил подрясник. – Умница богобоязненная! – обратился он к бабе. – Не пожертвуешь ли еще единую копейку? Есть у меня пятиалтынный, но оный уповаю на пропитание себя чаем с булкой уберечь.

– Вот, батюшка, тут трешник. Копейку ему отдашь, а две себе на масло для неугасимой лампады возьмешь, – отвечала баба, подавая ему монету.

– Спасибо тебе, спасибо… Уповай, яко за все сие сторицею воздастся… О, Боже, Боже, как вера-то ноне в столицах ослабла! Да меня, странного человека, по городам и весям в десятиверстные концы православные во имя Христово подвозили.

– И мы бы, почтенный, подвезли, да ведь с нас спросится, коли ежели контролер нагрянет да билет спросит. Нам что! Нам хоть всех даром возить, коли бы не контролер, – отвечал кондуктор и отошел на свое место.

Водворилась пауза. Подрясник еще раз смазал себя пригоршней по лицу и по бороде и упер в бабу пристальный взор.

– Муж-от у тя чем занимается? – спросил он.

Баба покраснела и замялась.

– Муж-от?.. Да я, голубчик, в матках при извозчичьей артели состою. Обстирываю их, щи и кашу им стряпаю.

– А! А я мнил, что купечествуете, торговством занимаетесь. Так, так… В услужении, значит… Васильемто у тебя мужа звать, что ли?

– Нет, батюшка… Младенец, вот, у меня Василий. За его здравие тебе и подавала.

– Так… Так… Ну а мужа-то как звать?

Баба еще более замялась и потупилась.

– Нет у меня мужа, миленький… – отвечала она после некоторого молчания.

– Значит, сирая вдовица? Уповай, яко сих есть Царствие Небесное. И давно у тебя муж отыде в селение праведных?

Баба заморгала глазами.

– Ох, касатик! Спрашиваешь-то ты такие вещи… – слезливо проговорила она. – Не знаю уж, как тебе, батюшке, и объяснить-то… А соврать боюсь. Вдруг провидишь? Не было у меня никогда мужа…

Подрясник отодвинулся от бабы.

– Значит, младенца в блуде прижила? Ах ты, окаянная, окаянная! – сказал он.

– Батюшка, не кляни… Грех попутал… Жила это я летось по весне в полольщицах…

Торговый человек, до сего времени клевавший носом, поднял голову.

– Что ты ему душу-то свою, дура-баба, выворачиваешь! Ведь здесь не на духу, – остановил он бабу. – Да и он не ведь откуда взялся. Или уж хоть бы поп был, а то, поди, весь его архиерейский чин в том, что он на колокольне перезванивает.

Подрясник вздохнул и потряс головой.

– Не рукоположен, не рукоположен, греха на душу не возьму, чтоб уверять, – проговорил он. – Весь мой чин в том, что странствую из града в град, из веси в весь и имею книгу для сбора приношений от доброхотных дателей на построение храма Господня. Вот, прибыл в столичный град и уже помышляю, отряхнув прах от ног своих, удалиться восвояси на города… Ослабла ноне вера в столицах, ослабла!

– А ты откуда, батюшка? – спросила баба.

– Несть мне на земле настоящего пристанища.

– Вот видишь, а ты перед ним душу свою выкладываешь! – обратился торговый человек к бабе. – Вот какой на нем чин великий…

– Ну, все-таки Божий человек, – вздохнула баба. – А теперь, батюшка, откуда бредешь?

– До девятой Палестины доходил и видел лествицу, по коей ангелы с небес спускаются, – уклончиво отвечал подрясник и поднялся с места, направляясь к дверям, ибо вагон приближался уже к месту своей стоянки.

Торговый человек смотрел ему вслед.

– Народ тоже!.. Развесить перед ним уши, так и не ведь чего наскажет… – угрюмо проговорил он.

Перед послеобеденным сном

Молодой купец-новожен Онисим Тимофеевич Чиркаев сытно пообедал у себя дома в праздничный день, в сообществе своей супруги, пирогом с сижком и капустой, похлебал рассольничка с почками, поглодал ножку курицы и, громко икнув, вышел из-за стола, говоря:

– Бог напитал, никто не видал, а кто и видел, так тот не обидел. Ужасти, как наелся. Ну, Таничка, теперь я часочек всхрапну у себя в кабинете, – обратился он к жене, ласково пощекотал ее пальцами в бок и поцеловал в щеку.

– Ну вот! Спать… – с неудовольствием проговорила та. – А я думала, что мы велим запречь лошадь в шарабан и поедем в Александровский парк кататься.

Муж зевнул.

– Совсем не подходит, – сказал он. –