Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

Да, да, по-японски там говорят. И мужчины, и женщины, и дети по-японски говорят. Все по-японски…

– Неужто и грудные дети? Ответа не последовало.

– Онисим Тимофеич!

В ответ раздалось храпение.

Во время загула

В фотографию входит пьяный купец в широком пальто нараспашку. Борода расчесана, волосы завиты, и от самого отдает духами.

– Ну, словно на колокольню Ивана Великого влезли! – говорит он, тяжело дыша. – Александра Македонская! Ты здесь? – озирается он.

– Здесь, Виссарион Нилыч, – откликается оборванная, с давно не бритым подбородком и усами личность, в камлотовой шинели и в засаленной фуражке с кокардой. – Как нитка с иголкой, так и я с вами.

– Ух, устал! Дайте присесть.

И купец садится в прихожей на стуле.

– Ты, Карла Двенадцатая, смотри не сбеги от меня, – обращается он к небритой личности.

– Как нитка с иголкой… Куда вы, туда и я. Могу ли я вас, Виссарион Нилыч, оставить, коли мне от супруги вашей такое поручение, чтобы хранить вас пуще зеницы ока, пока вы при гулянке состоите.

– Ну, на это-то, брат, наплевать. А хочется мне с тебя пейзажик в натуре снять. Портретики бы нам наши изобразить требовалось, – обращается он к сторожу при вешалке.

– Можно-с… Позвольте ваши пальты и пожалуйте в приемную. Там у нас барышня при заказах.

Купец покачнулся.

– Барышня? Чудесно… Нам барышню и надо, – сказал он.

– Оставьте вы, благодетель, сниматься. Ну, какая тут снимка сегодня, коли вы так зашиблись хмелем. Ну, смотрите, как вас качает. Точь-в-точь на корабле в бурю, – сказала небритая личность.

– Сидя качать не будет. Идем, Александра Македонская!

Купец двинулся в приемную.

– Потрудитесь хоть калоши-то снять… – заметил сторож.

– А будто надо? Ты какой губернии и уезда?

– Тульской губернии, Епифанского уезда. Да уж и пальты-то, сударь, снимите. Ведь мы за сохранение платья ничего не берем, а только ради чистоты.

– А коли ты Тульской губернии, Епифанского уезда, то будь ты отныне Гамлет, принц Датский. Ну, бери наши пальты и калоши, Гамлет, принц Датский. Емельян Пугачев! Разоболокайся, – обратился купец к небритой личности.

– Нельзя мне, Виссарион Нилыч… Ни боже мой… Никак невозможно… – шепнула ему небритая личность. – Там у меня под шинелью ничего, кроме рубахи да жилетки.

– Ничего, здесь не взыщут. Ведь мы за свои деньги. Снимай. Так-то еще лучше. По крайности, как есть бунтовщик Емельян Пугачев.

– Нельзя этому быть, потому там барышня, – упиралась небритая личность.

– Вот видишь, Гамлет, принц Датский, раздеваться-то ему и нельзя. Под низом у него ничего нет, – сказал купец сторожу. – Вот тебе серебряный ефимок на чай и пропускай его так. Идем, Стенька Разин! Я тебя в шинели велю снять.

Купец и его провожатый входят в приемную. Их встречает нарядная девица, вопросительно смотрит на них, но, так как купец покачнулся на ногах, пятится.

– Чего вы, мамзель? Мы ни боже мой! Мы без безобразиев, – говорит купец. – Ландшафтики бы нам с себя снять. Вот с меня и с него… Папа римская Пия Девятая! Сюда… – поманил он стоявшую в отдалении небритую личность. – Можете вы вот с этой папы римской пейзажик снять? Вы не смотрите, что он такой… За ним женское сословие так и гоняется, и вот одна гишпанка просила у него портретик на память.

– Я сейчас позову господина, который у нас снимает, – говорит издали девица. – Я не знаю, можно ли сегодня.

– Отчего же нельзя? Ведь мы за свои деньги. Госпожа Марфа Посадница! Пожалуйте сюда, нам с вами-то говорить любопытнее.

Но девица юркнула уже в другую комнату.

– Ведь это она тебя, Ванька Каин, испугалась, – заметил купец небритой личности и громко икнул.

– Просто она видит, что ты пьян и что никакого портрета не может выйти.

– Отчего? Я, кажется, совсем в аккурате: и завит, и надушен, и борода расчесана. Хоть сейчас к невесте свататься поезжай. Вот только разве что меня покачивает.

– Ну и во время снятия покачнет. Клюнешь головой в сторону и выйдешь на портрете о двух головах.

– Ну так что ж из этого? О двух-то головах еще чуднее. Точь-в-точь орел над аптекой.

Входит фотограф.

– Портретики бы нам с себя снять, – начинает купец. – Вот с меня и с этого короля Лира.

Фотограф пристально смотрит на купца и его спутника и говорит:

– Свет сегодня плох. Несколько темно. Я не советовал бы вам сегодня сниматься. Лучше отложите до завтра.

– Как это так свет плох, коли солнце сияет во все лопатки! Вот так крендель!

– Так-то оно так, – согласился фотограф, слегка улыбнувшись. – Но все-таки я бы советовал вам лучше до завтрого отложить.

– Понимаем-с, – сделал перед ним купец жест. – Может быть, вы, господин Наполеон Бельведерский, сомневаетесь, что мы немного выпивши, так это ничего не обозначает.

– Ежели вы уже сами проговорились об этом, то именно так и есть, – отвечал фотограф.

– Да ведь вы нас сидя. В машину затылки наши поставите, мы и будем сидеть смирнехонько. Главное дело, мне хочется вот эту Малюту Скуратова снять во всем его натуральном виде.

– Стекол много перепортим, материал изведем, а никакого толку не выйдет.

– За все стекла и за весь материал плачу! – махнул рукой купец. – Только уж снимайте. О двух головах выйдем – наплевать, еще лучше.

– Право, вы лучше в другой раз свеженькими придите.

– Свеженькими, господин Иван Грозный, нам прийти невозможно. Мы люди занятые. У нас у свеженьких-то делов по горло. Вот эта Мазепа, конечно, из праздношатающихся, – кивнул купец на небритую личность. – А я как тверезый, то мне уже не до фотографии. Нельзя ли хоть как-нибудь снять? Я и завился, я и припомадился у парикмахера, бороду расчесал. Сними, будь другом.

Фотограф развел руками.

– Да ведь ежели и удастся снять, то пьяные лица выйдут. Потом сами себя не узнаете в трезвом виде.

– Ничего. Пусть будут пьяные. Мы даже вот что сделаем. Пошлем сейчас за полдюжиной портеру английского, расставим бутылки на столе, сядем и со стаканами в руках… Можно? И вы с нами портерцу за компанию.

– Да ведь у нас поминутно снимаются посетители. Павильон надолго займем.

– На час весь твой павильон откупаю. Ну, что же, господин Карл Смелый? Думай… Главное дело, мне вот этого шута Балакирева снять… – кивнул купец на небритую личность.

– Пойдемте в павильон, попробуемте, – сдался фотограф.

– Так вот и деньги, посылайте за портером. Да уж что тут полдюжины. Полудюжиной не стоит и мараться. Вали дюжину! Идем, Мазепа, наверх. Ну, поддерживай меня, чтоб я с лестницы не свалился, – сказал купец небритой личности. – Господин фотограф! Олоферном нельзя ли его снять? Ведь он