Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

– А вот из-за того, что ты всю квартиру печеным окороком провоняла.

– Да ведь как же без этого, коли окорок в духовой печке запекается?

– Отчего он и в других домах запекается, да там не пахнет? Оттого, что ты за кухаркой не смотришь, оттого, что у нас кухарка из скотниц взята или, может быть, еще хуже, из каких-нибудь поломоек. А кто ее нанял? Ты, ты… А вот не подарить ей ужо материи за это на платье к празднику, так она и будет знать. Да и тебе-то вместо яйца…

– При чем же тут архиерей, я не понимаю?

– Глупые бабы никогда этого не понимают, глупым бабам только и весь состав интереса, что окорок ветчины, крашеные яйца да кулич.

– Глупым бабам растолковать могут умные люди.

– Умный человек бабе хоть кол на голове теши – она все равно ничего не поймет.

– А ты попробуй. Может быть, и поймет. Эдаким другом был у тебя архиерей Мардарий, так он хлопотал за тебя и вдруг…

– А что выхлопотал? Что он мне выхлопотал? – с пеной у рта повторял Астафий Макарыч.

– Да ведь ты крест получишь сегодня.

– Какой крест? Какой? Какой? Крест кресту, матушка, рознь. Я колокол на колокольню в триста пудов повесил, иконостас ему вызолотил, две иконы пожертвовал, ризничью оштукатурил, двери новые у северного входа навесил.

– Ну и получишь за это орден. Ведь все-таки орден-то за это получишь?

– Станислава в петлицу – вот только что я получу за все эти пожертвования.

– Все-таки орден.

– Да ведь он обещался мне на шею выхлопотать, на шею, беспонятная ты баба! Генералы приютские тоже обещались хлопотать, потому что я и в приют два серебряных подсвечника и паникадило… А как они хлопотали? Сдержали ли обещание?

– Так из-за этого-то ты и сердишься, что не на шею, а в петлицу? Есть из-за чего сердиться! – произнесла жена и махнула рукой.

– Вот остолопка-то! Видали вы эдакую остолопку! Да ведь мне конфуз теперь. Как я в мундире заутреню-то буду стоять? Как я фонарь понесу? У фруктовщика Простофилина на шее, у мясника Троерукова на шее, а у меня в петлице! Каково это мне?

– Да в петлице-то, по-моему, еще лучше, красивее, по крайности все-таки на груди и всякий его видит, а на шее из-под бороды даже и не видать.

Присевший было на минуту на стул Астафий Макарыч опять вскочил с места.

– Нет! С дикими людьми, не понимающими европейской цивилизации, я разговаривать не могу! Сил моих не хватает! – воскликнул он.

– Да ты чего хорохоришься-то? Погоди! Ведь еще курьер не привез тебе бумаги. Может быть, еще и на шею привезет. Только, ей-ей, в петлицу на грудь красивее.

– Нет, уж все кончено и подписано: Святого Станислава третьей степени, в петлицу. И это за колокол, за штукатурку, за позлащение иконостаса, за двери, за подсвечники, за паникадило… – пересчитывал Астафий Макарыч свои пожертвования по пальцам. – В петлицу! В петлицу! – повторял он. – Да еще пять рублей мне стоило, чтоб узнать об этом удовольствии. Да еще красненькую бумажку курьеру надо дать, который привезет мне эту петлицу… А вот возьму да и дам ему вместо десяти рублей два двугривенных. Будто, что вместо полуимпериалов, я ошибся. Пусть ругается, – прибавил он и продолжал: – А уж эти приютские генералы!.. Будут они меня помнить. Вот с супругой Петра Дмитриевича хотел особенным яйцом христосоваться и даже бриллиантовое кольцо туда вложил – теперь ей за это вместо яйца с кольцом шиш с пустышкой. Дочери вот назло кольцо подарю. Бери его себе, Дарья, бери!

– Мерси вам, папашечка, – бросилась к отцу дочь.

– Без лизаньев, пожалуйста, без лизаньев! – отстранил ее рукой отец. – Нет, тут непременно какая-нибудь интрига у генералов! – продолжал он. – Непременно они что-нибудь да не так донесли. Подсвечники серебряные, а они, наверное, записали их мельхиоровыми, паникадило накладного серебра, а они его медным обозначили…

– Да ведь это ты Богу, Бог и воздаст тебе сторицею, – заметила жена.

– Бог воздаст на том свете, а я, матушка, еще на этом свете повеличаться хочу… Колокол… паникадило… иконостас… Позвольте, я все забываю… Ведь я, кроме того, двести тканьевых одеял призреваемым старухам пожертвовал, у родных детей урвал и елку сиротам устроил… А кто в лотерею на триста рублей разной дряни дал? Вот это-то даже совсем и забыли расписать.

– Доставай мундир-то чистить. Полно тебе… Ну, медали на шею повыше подвесишь, из-под бороды-то другой и будет думать, что орден висит, уж ежели тебе так ордена на шею хочется.

– Не под моей редкой мочалкой скрывать такие вещи. Ну, мундир я, так уж и быть, надену, а к владыке ни ногой и фонаря сегодня за заутреней не понесу.

– И с генералами не будешь христосоваться?

– Так разве, самым сухим манером со щеки на щеку, будто по обязанности. А уж супруги ихние все до одной останутся без яйца! – крикнул он, поднял руку кверху и пустился из столовой в гостиную, шлепая туфлями.

В это время в прихожей раздался звонок. Навстречу Астафию Макарычу бежала горничная и говорила:

– Курьер приехал и орден вам привез!

По водяному первопутку

Гребец-перевозчик держит у плота ялик, стоя в ялике на дыбах и зацепившись за плот багром. В ялик вошла охтинка-молочница, с двумя корзинами на коромысле, влез старик чиновник с щетинистым, небритым подбородком, в камлотовой шинели, опоясанной ремнем, и в сильно потертой фуражке с вылинявшим красным околышком. В руках у чиновника узел с сетями для ловли птиц и клетка-западня в красном бумажном платке.

– Отчаливать, что ли? – спросил перевозчик.

– Эво! С какой же это стати нам лишние деньги платить! – откликнулась охтинка. – Обождем, пока остальные наберутся.

– Да вот, может, барин приплатит, – кивнул перевозчик на чиновника.

– Лучше же я себе нюхательного табаку куплю, – отвечал чиновник.

В лодку вскочил полупьяненький мастеровой с мешком инструментов на плече и с ореховой фанеркой под мышкой.

– Господи благослови! Первый раз по водяному первопутку едем, – сказал он, усаживаясь, и перекрестился. – Когда у нас комендант-то проехал?

– Вчера. Отчаливать, что ли, мастер? – отнесся к нему перевозчик.

– Вали! Чего тут еще разговаривать! По первопутку, так вали!

– Только мы лишнее платить не согласны, – заявляет охтинка.

– Столяр за все заплатит. Вали! – махнул рукой мастеровой. – Уж коли ежели выпили на дорогу, так едем по-господски. Сейчас вот я трубку закурю и буду барином сидеть.

– Сумеешь ли? – спросил чиновник.

– Мы-то? В лучшем, брат, виде сумеем, – отвечал мастеровой, разваливаясь на корме лодки.

– Ты, однако, не очень лодку-то покачивай. Гресть трудно, –