Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин
– А ты потрафляй моему качанью. А по-господски мы завсегда сидеть сумеем, и даже в лучшем виде. Дай мне сейчас коляску и пару вороных – я и в коляске без конфуза буду действовать. Развалюсь вот таким манером, ноги врозь, цигарку в зубы – пошел на пуанту, на Елагин! Мы все господские места знаем.
– Уж будто и все? – спросил чиновник.
– Все. Борелю знаем, Пуанту знаем, Каскаду знаем, Демидов сад.
– А зачем господа на пуант ездят?
– Дамское сословие едет для того, чтоб собак в морду целовать. Сидит в коляске и целует собаку.
– А мужчины зачем?
– Зачем! Ну, вот еще пристал, «зачем»! Знамо дело, не затем, чтоб синиц ловить, – кольнул чиновника мастеровой.
– Врешь. За синицами-то господа туда и ездят, там-то они их и ловят. Только вот нашему брату птицелову синица деньгу даст, а с барина синица сама деньгу сорвет.
– Станет настоящий барин сам синиц ловить! Он сидит без внимания чувств и только сигарку курит да на солнце глядит, а синица его самого ловит. Словит и повезет к Борелю. «Плати, душка, за всякое потребление шимпанского». А оттелева повезет его в Каскад подраться.
– То есть как это – подраться?
– А так, что это такое место на Черной речке, куда господа драться ездят. Приехал пьяный – одному в дыхало, другому в нюхало – и готова аристократическая антресоль. В Демидов сад на французинку ездят. Та поет, а они слушают и браву кричат. Потом с ней выпить за компанию… О, ежели бы меня в спиньжак одеть, я так всякой господской моде умею подражать, что в лучшем виде. Требуется польку трамблян доказать – польку трамблян докажу, к Каменному мосту поеду, потому там у меня один знакомый лихач у подъезда стоит. Я все могу. А уж синиц в западню ловить – нет, ты меня этому не заставишь. Я хоть и не барин, а я себя соблюдаю. Я мастеровой человек в полном составе. Хочешь, я тебе польку трамблян докажу?
– Тише ты, леший! Чего лодку качаешь! – крикнул на мастерового перевозчик.
– А вот хочу и буду качать. А ты вези, коли взялся, потому я за всю плепорцию плачу. А уж синиц ловить – нет, я не стану. Шалишь!
– Нажрутся винища, да и куражутся! – заметила охтинка.
– А ты мне, мадам, подносила? – подбоченился мастеровой. – На сколько ты поднесла?
– Твой же язык сейчас рассказывал, что ты выпил.
– Ну, выпил. Что ж из этого, что выпил? На свои кровные выпил. Щикатулок по своему рукомеслу наделал, в Гостином продал, ну и выпил. А уж чтоб синиц ловить – нет, я синиц ловить не стану.
– Заладила сорока Якова, да и зовет им всякого, – отозвался чиновник. – Что ж тут худого, что я синиц ловлю, глупый ты человек? Тебя шкатулки кормят, а меня синицы. Твое рукомесло – шкатулки, а мое – синицы.
– Врешь. Ты чиновник, твое рукомесло – кляузы писать, так ты и пиши. А синиц оставь, синица – ребячье дело. Тьфу! Последнее рукомесло – вот что синица.
– Чего ты, безобразник, на юбку-то мне плюешь!
– Пардон, мадам, мы на синицу, а не на юбку. Эво мы как господское-то обхождение с дамским полом знаем! У нас где пардон, где мерси – завсегда к месту прилажено. А уж синиц я обижать не стану.
– Какая же тут обида! – оправдывался чиновник. – Я вот наловлю птичек к Благовещенью, а господа их выпустят на волю. За господ птички Богу молят, а мне деньги, чтоб праздник встретить в радости… Я и встречу в радости, и сам помолюсь.
– Каку таку ты имеешь праву, чтоб птиц мучить? Где указ правительственного Синода?
– Да чем же я их мучаю? Ну, посидят они в клетке дня два, поклюют моего корма, а потом и свободны. Всякая тварь создана на потребу человеку, чтоб человек от нее пользовался. Лошадь – для того, чтоб на ней ездить, птица…
– Можешь ты такое прошение написать, чтобы у меня племянника из солдат воротили? – перебил чиновника мастеровой.
– Коли напрасно взяли, так отчего же не написать… Могу…
– Покажи пункт, где этот пункт обозначен… – ломался мастеровой.
– Э, брат, да тебя на ветру-то совсем раскачало!
– Раскачало? Как меня может раскачать, коли я к генералу Савельеву раму у трюмы чинить еду? Нет, брат, у генерала трюму чинить, не то что на кладбище синиц ловить. Генерал человек строгий. Он крикнет: «Во фрунт, Евстигней!» И я обязан становиться во фрунт. А насчет прошения ты врешь. Уж ежели сам генерал Савельев не может племянника нашего из солдат воротить, то где же тебе-то, птичнику-синичнику!
– С тобой разговаривать не стоит. Ты пьян.
– Я пьян? Поймай мне сейчас вон энту галку в западню, тогда я буду чувствовать, что я пьян. А без этого не могу.
– И что ты такое беспонятное говоришь, Господь с тобой! – махнула рукой охтинка.
– Я беспонятное говорю? Нет, врешь. Все до капельки понятное, а только твоему слабому уму беспонятно. А моя собственная баба – сейчас меня поймет. Как только кулак ей покажу – сейчас она мне пятачок на похмелье и несет. Уж коли мы в комендантском управлении ватерклозет чинили…
– Ты деньги-то, земляк, припаси, – сказал перевозчик.
– Деньги? Деньги у нас завсегда в порядке… А синиц, брат, я ловить не стану. Вот ежели бы четвертную водки словить к празднику…
Перевозчик причалил к плоту. У мастерового не хватает двух копеек за перевоз. Спор. Охтинка и чиновник складываются по копейке и платят за него. Мастеровой поднимается на берег и кричит:
– А уж чтобы синиц ловить – нет, этого я ни в жизнь делать не стану!
В вагоне конки
По Лиговке, по направлению к Новому мосту, катится вагон конно-железной дороги. Пассажиров немного: торговый человек в картузе с наваченным дном и в синей чуйке и баба в байковом платке и суконной кацавейке, из-за пазухи которой торчит укутанный в одеяло грудной ребенок. В вагон входит сухой и длинный пожилой человек с прыщавым красным лицом, с редкими длинными волосами и с клинистой, местами начинающей седеть бородкой. Он в подряснике, опоясанном широким ремнем, и в плисовой черной порыжелой скуфье.
– На вышке-то хладно, да и дождь перепадать стал, так уж лучше семитку прибавить и в уголке под кровом посидеть, – проговорил подрясник, усаживаясь в угол, зевнул, перекрестил рот, смазал себя по лицу пригоршней, потянул за бородку и прибавил со вздохом: – Господи, прости моя великия прегрешения!
Торговый человек сидел напротив и дремал, поклевывая
