История Майты - Марио Варгас Льоса
«Пора!» Майта толкнул дверь. Он так долго не шевелился, что ноги затекли. Сердце бухало в груди, как барабан, и не покидало ощущение того, что совершается нечто судьбоносное, бесповоротное, когда он с жирным от смазки автоматом появился перед строем гвардейцев. И сказал то, что должен был сказать:
– Надеюсь, никто не вынудит меня стрелять, потому что я никого не хочу убивать.
Вальехос тоже навел автомат на своих подчиненных. Закисшие спросонья глаза гвардейцев метались от него к лейтенанту, от лейтенанта к нему: это все во сне или наяву? Этот кошмар – взаправду или понарошку?
– И тогда младший лейтенант обратился к ним, не так ли, сеньор Торрес? А вы помните, что именно он им сказал?
– Принуждать никого не хочу… я стал мятежником, социалистом-революционером, – глумливо изображая Вальехоса, отвечает Торрес: вверх-вниз по горлу ерзает кадык. – Кто хочет по доброй воле последовать за мной – пусть присоединяется. Я это делаю ради бедняков, ради исстрадавшегося народа, и еще потому, что начальники осрамились. А вам, сержант, поручается взять из моего двухнедельного жалованья денег и в воскресенье купить всему личному составу пива. Покуда он распинался, второй смутьян – тот, что из Лимы приехал, – держал весь строй под прицелом своего автомата, перекрывая путь к оружейной. Провели нас, короче, как олухов последних. А потом еще начальство взгрело, дало каждому две недели строгого ареста.
Майта слышал, что говорил Вальехос, но был так возбужден, что смысла не улавливал. «Я как машина, как солдат». Лейтенант загнал охранников в приемную, и они повиновались, так и не понимая, что происходит. После того как запер их ловкими спорыми движениями, держа в правой руке огромный ключ, а в другой – автомат, отпер зарешеченную дверь. За ней ли держали тех ребят из Учубамбы? Если так, то они должны были все видеть и слышать. Зато остальные арестанты, сидевшие в камерах в торце обсаженного вишневыми деревьями патио, были слишком далеко. Майта видел, как за спиной Вальехоса появились еще двое. Да, это они, те самые, которых он до сих пор знал только по именам. Кто из них Кондори, а кто – Зенон Гонсалес? Еще прежде, чем он это выяснил, началась перепалка между Вальехосом и одним из арестантов – тем, что помоложе, белобрысым и длинноволосым. Хотя Майте рассказывали, что среди крестьян на востоке страны часто встречаются светлокожие, светловолосые, он слегка растерялся: индейские агитаторы, руководившие захватом имения Айна, были по виду самые настоящие гринго.
– Ты пошел на попятный? – Вальехос вплотную придвинулся к белобрысому. – Сейчас, когда все началось, сейчас, когда заваривается такая каша, ты хочешь отыграть назад?
– Вовсе нет… – бормотал тот, отступая. – Просто… Просто я…
– Просто ты скурвился, Зенон, – гаркнул Вальехос. – Тем хуже для тебя. Вали назад в свою камеру. Пусть тебя судят, пусть снова засадят, пусть ты заживо сгниешь во Фронтоне. Сам не знаю, почему я тебя не пристрелил еще.
– Погоди, постой, давайте разберемся без драки, – вмешался Кондори. Майта обрадовался, увидев человека, который по виду был его ровесником. – Не горячись, Вальехос. Оставь-ка нас на минутку, дай мне потолковать с ним с глазу на глаз.
Лейтенант в три прыжка оказался рядом с Майтой.
– Скурвился, – проговорил он уже не гневно, а презрительно. – Вечером был на все согласен. А теперь заявляет, что его одолели сомнения – не лучше ли пока остаться тут, а дальше видно будет. Это называется струсил – и никак иначе.
Какие же сомнения побудили юного вожака восставших отступить? Подумал ли он, что его отряд слишком малочислен? Или о том, что ему и Кондори не удастся поднять на восстание остальных членов коммуны? Томило ли его предчувствие поражения? Или просто-напросто смущала перспектива того, что ему придется убивать и, быть может, быть убитым?
Кондори и Гонсалес беседовали вполголоса. Майта разбирал лишь отдельные слова и видел иногда, как они жестикулируют. Потом Кондори взял своего товарища за руку. Должно быть, он обладал какой-то властью над ним, потому что тот, хоть и сделал попытку устраниться, продолжал держаться с ним уважительно. Через минуту оба подошли ближе.
– Ну, вот и все, Вальехос, – сказал Кондори, – вот и все. Порядок. Считай, ничего и не было.
– Ладно, Зенон, – сказал Вальехос, протягивая тому руку. – Ты уж прости, погорячился я. Без обид, ладно?
Юноша кивнул. «Без обид, – повторил Вальехос, – и все во имя и на благо Перу». На лице Гонсалеса отразилась скорее покорность судьбе, нежели убежденность. Вальехос обернулся к Майте:
– Грузите оружие в такси. Я схожу к заключенным.
Он ушел, а Майта побежал к воротам. Через смотровое окошечко оглядел улицу. Но вместо такси, Убильюса и шахтеров из Ла-Оройи увидел кучку школяров во главе с Кордеро Эспиносой, бригадиром школьной полиции[33].
– Вы как тут оказались? – спросил их Майта. – Почему не там, где велено было стоять?
– Потому что там никого не оказалось, все пропали куда-то, – говорит Кордеро Эспиноса, позевывая, отчего улыбка его становится сердечней. – Потому что мы устали ждать. И служить курьерами нам некому было. Я стоял, как было сказано, у полицейского участка. Пришел сильно загодя, но никто так и не появился. Потом наконец Эрнандо Уасаскиче сказал мне, что Убильюса нет дома – и вообще нигде. И что его видели за рулем – вел свой грузовик по шоссе. Вскоре узнали мы, что ребята из Рикрана смылись, а ребята из Ла-Оройи то ли вовсе не явились, то ли убрались восвояси. Мы все перепугались! Собрались на площади. И было как-то нехорошо на душе: словно с нами сыграли дурную шутку или заставили сыграть в каком-то дурацком сериале. Тут явился Фелисио Тапиа. И сказал, что этот столичный малый ждал-ждал парней из Рикрана, не дождался и пошел к тюрьме. Ну и мы пошли туда, взглянуть, что происходит. Вальехос и этот парень из Лимы – его звали Майта – заперли охранников, забрали оружие и освободили Кондори с Гонсалесом. Можете себе представить ситуацию
