История Майты - Марио Варгас Льоса

уже почти совершеннолетний. Больно смотреть, как она измучилась, и я понимаю, что к перечню грехов Майты прибавится и эта история, но вместе с тем я отрешаюсь от ее боли, когда иду рядом с Майтой по улицам Линсе к проспекту Арекипы на остановку автобуса. Чувствует ли он горечь от этого свидания с бывшей женой и разочарование от того, что не повидался с сыном, которого, несомненно, теперь не увидит уже никогда? Он обескуражен, подавлен? Нет – он весел и жизнерадостен, он заряжен энергией и нетерпеливо отсчитывает часы, которые осталось ему провести в Лиме. Он умеет воспарить над неприятностями и в них черпать силы для решения предстоящей задачи. Прежде из уныния и упадка, из жалости к себе его вытягивали простые, ясные, незамысловатые дела – писать лозунги на стенах, печатать газеты, раздавать листовки на проспекте Аргентины и площади Второго мая, держать корректуру, переводить с французского статью для «Вос обрера». А сейчас, с минуты на минуту, должна начаться революция – революция из мяса и костей, подлинная, натуральная, истинная, настоящая. Он подумал: «И начнешь ее ты». Неужели же тратить время, терзая себя домашними дрязгами? Он нашарил в карманах листок и проглядел список предстоящих покупок. Оформлено ли уже его увольнение в редакции «Франс пресс»?

– В первые дни я думала, что он покончил с собой, – говорит Аделаида, продолжая яростно тереть руки. – И что я тоже должна убить себя, чтобы заплатить за его смерть.

Проходили недели и месяцы, а они не знали о нем ничего, пока однажды Хуан Сарате не получил письмо. Спокойное, обдуманное, размеренное. Благодарил его за все, что тот для него сделал, писал, что, быть может, сумеет когда-нибудь отплатить добром за добро. Просил прощения за свой внезапный уход, но счел за благо избежать объяснения, тягостного для них обоих. Просил не беспокоиться о нем. Где он сейчас – на вершине сьерры, царапающей ночное небо? Он – один из тех, кто прыгает, уходит, возвращается, он – среди выживших, с автоматом на плече и револьвером у пояса, кто пытается упорядочить хаос?

– Письмо пришло из Пукальпы, – говорит Аделаида. – Меня он даже не упомянул.

Да, вот он, расчет – и не чеком, а купюрами: сорок три тысячи солей. Сердце у него забилось чаще. Он рассчитывал, самое большее, на тридцать пять тысяч. Это единственная удача за все последние дни – восемь тысяч. Он все купит по списку и еще останется. Само собой, он не стал прощаться с редакторами из Франс Пресс. Когда директор спросил его, не сможет ли он в воскресенье подменить одного сотрудника, Майта сказал, что уезжает в Чиклайо. И сейчас бодрым скорым шагом шел к проспекту Абанкау. У него никогда не хватало терпения делать покупки, но на этот раз он обошел несколько магазинов, выбирая такие джинсы, чтобы были цвета хаки и годились для тяжкого климата, каменистой почвы и энергичных движений. Купил в разных магазинах две пары, а потом у уличного торговца – еще и кроссовки. Тот для примерки предоставил ему свою скамеечку, приткнутую к стене Национальной библиотеки. Потом Майта вошел в аптеку на улице Лямпа. Он хотел было протянуть провизору свой список, но вовремя удержался, в тысячный раз повторив свое всегдашнее «береженого Бог бережет». И бинты, дезинфицирующие средства, коагулянты, антибиотики и прочие средства первой помощи, список которых дал ему Вальехос, решил покупать в разных аптеках.

– И с тех пор вы его не видели?

– Я – нет, – говорит Аделаида.

Видел Хуан Сарате. Время от времени он приезжал в Лиму из Пукальпы или Йуримагуаса, где работал на лесопилках, и они обедали вместе. Но когда началось все это – покушения, похищения, бомбы, война, – перестал писать и приезжать: то ли погиб, то ли стал одним из них. Спустилась ночь, и выжившие, лежа на земле вповалку, жались друг к другу, спасались от холода в сумраке Куско. Большинство бредит во сне, слыша свист и грохот бомбежки, умножающие то, что было днем. Но сын Майты не спит: в маленьком гроте, где собрались командиры, он ведет спор, пытается отстоять свою точку зрения. Люди должны вернуться в Куско, как только рассеется гарь от пожаров, и начать восстановление. Кое-кто из командиров придерживается другого мнения: бойцы станут слишком легкими мишенями для новых бомбежек и резни, подобной сегодняшней. Лучше остаться за городом, рассеяться по окрестностям, предместьям и там разбить лагеря, чтобы не подставлять себя под удары с воздуха. Сын Майты спорит, доказывает, приводит доводы, повышая голос, и отблески пламени маленького костерка играют на его огрубелом, покрытом шрамами, суровом лице. Он не снял с плеча автомат, не отстегнул револьвер с пояса. Сигарета в пальцах погасла, а он и не заметил. У него голос человека, одолевшего все тяготы и испытания – холод и голод, усталость, бегство, террор, преступление – и уверенного в неизбежной и неминуемой победе. До сих пор он не ошибался, и все подтверждает, что не ошибется и сейчас.

– Изредка он появлялся, и они вместе с Хуаном выходили из дому, – повторяет Аделаида. – Мне никогда не звонил и не позволял Хуану даже заикаться насчет того, чтобы увидеться со мной. Можете себе представить, какая злоба его переполняла, какая ненависть?! Поначалу я ему написала много писем. Потом перестала, смирилась.

– Час прошел, – напоминаю я.

Он получил пакет и вышел. После того как в последней аптеке он купил йод и стрептоцид, список лекарств оказался исчерпан. Свертки были такие объемистые, тяжелые, что, когда он пришел к себе на проспект Сепита, руки у него ломило. Чемодан был уже собран: свитера, рубашки, а между ними – тщательно завернутый автомат, который подарил ему Вальехос. Уложил медикаменты и окинул взглядом кучу книг. Придет ли Блэкер забрать их? Вышел, спрятал ключ меж двух отставших половиц на лестнице. Если не придет, хозяин продаст их в счет долга. Какое теперь все это имеет значение? Взял такси до Университетского парка. Какое теперь имеют значение его комната, его книги, Аделаида, сын, бывшие товарищи? Чувствовал, как прерывисто он дышит, пока водитель автобуса ставил его чемодан в багажник. Автобус отправлялся в Хауху через несколько минут. Он подумал: «Майта, из этого путешествия не возвращаются».

Я встаю, протягиваю ей деньги, благодарю, а она провожает меня до двери и запирает ее за мной, едва лишь я переступаю порог. И мне странно видеть в меркнущем дневном свете внушительный фасад замка Роспильози. Патрульные снова обыскивают меня. И пропускают. Покуда я иду между наглухо запертыми домами, слева и справа, впереди и сзади слышатся уже не только ружейные выстрелы.