История Майты - Марио Варгас Льоса
– Сама удивляюсь, как это я решилась, – говорит Аделаида, разглядывая свадебную фотографию.
Так, значит, на этом последнем свидании Майта говорил той, которая была его женой, о самом сокровенном и идеальном – о революции истинной, всеобъемлющей, способной уничтожить все виды несправедливости и не поставить на их место новые. Так, значит, невзирая на все недавние неудачи и неприятности, он, как уверял меня Блэкер, испытывал радостный подъем и даже был настроен поэтически:
– Быть может, мы укажем путь остальным. Да, Аделаида. Быть может, наше Перу подаст пример всему миру.
– Буду говорить с вами откровенно, напрямик. – Аделаида сама не верила, что это она держится с такой отвагой и уверенностью и, произнося эти слова, способна улыбаться, менять позы, встряхивать волосами, что приводило управляющего почтой в Линсе в полный восторг. – Вам безумно хотелось жениться на мне, правда, Хуан?
– Ты произнесла эти слова, Аделаидочка. – Хуан Сарате подался вперед над столиком в кафетерии «Пти-Туар», где они пили прохладительное. – Сказать, что я схожу по тебе с ума, – значит ничего не сказать.
– Посмотрите на меня, Хуан, и ответьте, не кривя душой. Я вам нравлюсь по-прежнему? Как раньше?
– Еще больше, – сглотнув слюну, ответил управляющий почтой в Линсе. – Ты стала еще красивей, Аделаидочка.
– В таком случае, если хотите, можете на мне жениться. – Голос не изменил ей тогда, не дрогнул и сейчас. – Не стану вас обманывать, Хуан. Я не влюблена в вас. Но постараюсь сделать все возможное, чтобы привязаться к вам, приноровиться к вашим вкусам, уважать вас и стать вам хорошей женой.
Хуан Сарате, моргая, смотрел на нее; стакан лимонада подрагивал у него в руке.
– Ты это всерьез, Аделаида? – выговорил он наконец.
– Всерьез, – сказала она, и на этот раз не поколебавшись ни на миг. – Но только прошу вас об одном. Дайте свое имя ребенку, которого я ношу.
– Дай мне еще стакан воды, – сказал Майта. – Не знаю, что со мной такое: пью – и никак не напьюсь.
– Ну, ты же целую речь тут произнес, – сказала она, вставая. И уже из кухни добавила: – Ты ни на йоту не изменился. Даже еще хуже стал. Теперь мечтаешь не только для бедняков революцию сделать, но еще и для гомосеков. Ей-богу, смех берет тебя слушать, Майта.
«Революция еще и для гомосеков, – подумал он. – Да, и для этих бедолаг тоже». Смех Аделаиды нисколько не разозлил его: в удушливом смрадном дыму угадывались шеренги людей, бегущих из разрушенного города, спотыкающихся на обломках, зажимающих носы и рты. Среди руин остались убитые, тяжелораненые, совсем древние старики и совсем малые дети. И еще те, кто, не боясь задохнуться, не страшась пламени и бомб, время от времени падавших с небес, обшаривали уцелевшие дома в поисках денег и еды.
– И дон Хуан Сарате согласился, – подвожу я итог. – Должно быть, он очень любит вас, сеньора.
– В ожидании развода с Майтой мы обвенчались, – вздыхает Аделаида, глядя на фотографию из Каньете. – Развод произошел лишь через два года. И тогда мы с Хуаном зарегистрировали брак.
Как воспринял все это Майта? Не удивился и наверняка – с облегчением. Покривив душой, сказал ей правильные слова о том, что его страшно встревожило подобное замужество, где о чувстве и речи нет.
– А ты-то сам разве не так на мне женился? Правда, есть разница. Ты меня обманул, а вот я Хуану рассказала все как на духу.
– Но ты ошиблась в расчетах, – сказал Майта. После нового стакана воды ему казалось, что его раздуло. – Помнишь, я тебя предупреждал? С самого начала я говорил, что…
– Нельзя ли обойтись без очередной речи? – перебила его Аделаида.
Она сидит молча, постукивая пальцами по ручке кресла, и по ее лицу я вижу, что она прикидывает, прошел ли уже час. Но, взглянув на часы, я вижу, что у меня еще пятнадцать минут. Тут слышатся выстрелы: одиночный, потом еще два подряд, потом очередь. Мы с Аделаидой одновременно поворачиваемся к окну: часовые исчезли, наверняка укрывшись за проволочными заграждениями и мешками с песком. Однако патруль, который движется слева к замку Роспильози, не проявляет беспокойства. И выстрелы звучат довольно далеко отсюда. Что это? Идут расстрелы в трущобах? Начались бои в предместьях Лимы?
– И что же – это действовало? – продолжаю я. Она отводит глаза от окна и смотрит на меня: тревога, застывшая на ее лице при звуках пальбы, исчезает, сменяясь привычной хмуростью. – Я – про мальчика.
– Действовало, пока он не узнал, что Хуан ему не отец, – говорит она. Губы ее разомкнуты и подрагивают, а в пристально глядящих на меня глазах появляется блеск.
– Простите, что затронул эту тему, к нашей истории она отношения не имеет, – извиняюсь я. – Вернемся лучше к Майте.
– Речей произносить не собираюсь, – успокоил он ее. Допил оставшуюся воду: а что, если такая жажда у тебя от жара, Майта? – Буду с тобой откровенен, Аделаида. Перед тем как уйти, хочу узнать о моем сыне, но и о тебе тоже. Я пришел, видно, не в добрый час. Думал, ты спокойна и всем довольна. Ничего подобного: ты пышешь злобой на меня и на весь свет.
– Ну, если тебя это утешит, скажу, что на себя я злюсь больше, чем на тебя. Потому что сама искала все, что сваливалось на меня в жизни.
Вдалеке снова трещат выстрелы. Если глядеть на город с окружающих его вершин, склонов, пустошей, Куско тонет в дыму, в котором слышатся стоны и крики.
– Это не Хуан ему сказал, а я сама, – прерывисто произносит она. – Хуан не может простить мне этого. Он всегда относился к Хуансито как к родному сыну.
И она рассказывает мне старую историю, которая, наверное, грызет ее и днем и ночью, – историю, где перемешаны религия, ревность и досада. Мальчик с младых ногтей всегда больше тянулся к приемному отцу, чем к матери, всегда был больше привязан к нему, чем к ней, потому что, надо думать, смутно нюхом чуял, что по вине Аделаиды в его жизни присутствует ложь.
– Хочешь сказать, что твой муж каждое воскресенье водил его на мессу? – вслух размышляю я. И в памяти моей вихрем проносятся молитвы, псалмы, причастия и исповеди моего детства, коллекция цветных эстампов, как драгоценности хранимых в общей тетради. – Ну, по крайней мере, хоть в этом мы с ним схожи. В
