История Майты - Марио Варгас Льоса

VIII

Кажется, он сошел с полотна Арчимбольдо[31]: нос – как морковь, притом подгнившая, щеки – как две айвы, подбородок – как здоровенный клубень батата, испещренный глазка́ми, а шея подобна наполовину общипанной виноградной кисти. Уродство его столь вопиюще, что становится даже притягательным: можно даже сказать, что его усиливают сальные волосы, бахромой спускающиеся на плечи. В мешковатых штанах и штопаном свитере он кажется еще массивнее, чем есть на самом деле. Застежка имеется лишь на одном башмаке, другой на каждом шагу вот-вот слетит с ноги. Тем не менее перед вами не нищий оборванец, а хозяин магазина «Мебель и товары для дома» на Пласа-де-Армас в Хаухе, рядом с колледжем Дель Кармен и церковью матерей-францисканок. В городе поговаривают, что он самый богатый коммерсант в городе. Почему же не убежал, как другие? Несколько месяцев назад мятежники схватили его, но, если верить народной молве, отпустили за немалый выкуп и с тех пор его не трогают, потому что он «вносит свой вклад в дело революции».

– Знаю, кто прислал вас ко мне, знаю, что это дело рук паскудной твари Чато Убильюса, – такими словами он встречает меня, едва лишь я переступаю порог его магазина. – Ничего не знаю, ничего не видел, ни в чем не замешан, к этой хренотени отношения не имею. Говорить нам с вами не о чем. Мне известно, что вы пишете про Вальехоса. Не впутывайте меня в эти дела, не то пожалеете. Я не злюсь нисколько, а просто хочу, чтобы это ясненько уложилось в черепушке.

На самом деле он просто кипит от негодования. И кричит так, что патруль, пересекающий площадь, подходит и спрашивает, что случилось. Нет, ничего, все в порядке. Когда солдаты удаляются, я исполняю обычный номер: дон Эсекьель, у вас нет ни малейших причин для беспокойства, я ни разу не назову ваше имя. В моей истории не будет фигурировать ни младший лейтенант Вальехос, ни Майта, ни один из главных героев, и невозможно будет понять, читая ее, что же произошло на самом деле.

– А тогда за каким бесом вас принесло в Хауху? – отвечает он, растопыривая крючковатые пальцы. – Какого рожна допытываетесь на улицах и площадях о том, что происходило? На хрена собираете слухи и сплетни?

– Чтобы лгать со знанием дела, – отвечаю я в сотый раз за год. – Позвольте мне, по крайней мере, объясниться, дон Эсекьель. Я отниму у вас не больше двух минут. Позволите? Я могу войти?

Воздух Хаухи уже омыт светом зари – первоначальным, невнятным, черноватым, – и в нем то проступают, то исчезают силуэт собора, балконы соседних домов, деревья в обнесенном решетчатой оградой сквере посреди площади. От пронизывающего ветерка покрываешься гусиной кожей. Это что – нервы? Или страх? Но он не волновался и не был испуган, а всего лишь легкое томление – и не от того, что предстояло, а от проклятой высоты, о которой ежесекундно напоминало ему сердце. Невзирая на холод, проникавший через разбитые стекла, и на то, что парикмахерские кресла были не самым удобным ложем, он все же проспал несколько часов. Проснулся в пять от птичьего чириканья и прежде всего, еще не успев открыть глаза, подумал: «Уже наступило сегодня». Поднялся, потянулся и, натыкаясь в темноте на мебель, добрался до полного доверху умывального таза. Ледяная вода разбудила окончательно. Спал он одетым, а потому надо было всего лишь натянуть башмаки, застегнуть дорожную сумку – и ждать. Он уселся в одно из кресел, в которых брили клиентов Эсекьеля, закрыл глаза и стал вспоминать инструкции. Он был спокоен и уверен в себе, и если бы не чертова одышка, вполне счастлив. Вскоре услышал, как открывается дверь. В свете фонаря увидел Эсекьеля. Тот принес ему горячий кофе в жестяной кружке.

– Плохо спал, небось?

– Отлично спал, – сказал Майта. – Уже половина шестого?

– Почти, – ответил Эсекьель. – Выйдешь черным ходом, старайся не шуметь.

– Спасибо за гостеприимство, – попрощался Майта. – Удачи вам.

– Да куда там… Сплошные неудачи. А всему виной моя доброта… – Нос его набухает, видней становятся бесчисленные винные ве́нки, глаза бешено выкатываются из орбит. – Всему виной то, что пожалел одного чужака, которого толком и не знал, и пустил его переночевать в своей парикмахерской. А кто наплел мне всякой чуши о том, что, мол, у него нет крыши над головой, кто умильно попросил приютить его, пустить бедолагу переночевать? Да кто ж, как не эта сволочь – Чато Убильюс!

– Двадцать пять лет прошло, дон Эсекьель, – пытаюсь я утихомирить его. – Как говорится, было – и быльем поросло. Не злитесь так.

– Я злюсь, потому что эта мразь, не удовольствовавшись тем, что сделала, сейчас рассказывает на всех углах, что я, мол, продался этим террористам. Того и гляди, вояки расстреляют меня, оборвут мое бытие, – пыхтит он. – А злюсь я на себя, потому что дураком родился – дураком в могилу сойдешь. А меня, который ни сном ни духом… ничего не знал, не видел, хватают, запирают в тюрягу, ломают ребра, лупят по яйцам и по почкам так, что я кровью мочусь…

– Но вы же вышли на свободу и начали сначала, а сейчас вам вся Хауха завидует, дон Эсекьель. Так что не надо, не яритесь. Забудьте.

– Как я забуду, если вы явились ко мне и морочите мне голову, испытываете мое терпение, просите рассказать то, о чем я понятия не имею, – рычит он так, словно вот-вот набросится на меня. – Ну что же я за бедолага такой?.. Меньше всех знал и больше всех нахлебался.

Он прошел по коридору, убедился, что на улице никого нет, открыл и, выйдя, закрыл дверь парикмахерской. На площади не было ни души, и в робком свете едва видно было, куда ступаешь. Он дошел до скамейки. Люди из Рикрана еще не появились. Он сел, поставил чемодан между ног, закрыл рот воротом свитера, а руки сунул в карманы. Надо быть машиной. Что-то напомнило ему занятия по военной подготовке: великолепный робот, который действует без промедления и без спешки и, самое главное, никогда не сомневается, боец, который выполняет заложенную в него программу с точностью миксера или станка. Если бы все действовали так, то самое трудное – сегодняшнее – испытание было бы выдержано. Второе пошло бы легче, и победа была бы близка. Он слышал кукареканье невидимых петухов; позади, где-то в траве скверика, заквакала жаба. Опаздывают, что ли? Грузовик из Рикрана должен будет припарковаться на площади Санта-Исабель, куда съезжаются фургоны,