История Майты - Марио Варгас Льоса
– Хуан – ревностный католик, – сказала Аделаида. – Как он любит шутить, – «верный сын Римско-католической апостольской церкви». Но это – чистая правда. И, разумеется, хочет, чтоб и Хуансито вырос таким же.
– Разумеется, – кивнул Майта. Но по ассоциации мысли его обратились к этим мальчишкам из колледжа Сан-Хосе в Хаухе, которые так внимательно, можно даже сказать, самозабвенно, слушали все, что он говорил им о марксизме и революции. Он видел их: они печатали на мимеографе, упрятанном под мешковину или ящики, инструкции руководства, раздавали листовки у ворот фабрик и рынков, у дверей школ и кинотеатров. Он видел, как они умножались подобно евангельским хлебам, каждый день пополняли свои ряды десятками мальчишек – таких же убогих и отверженных, как они сами, как перебирались через заснеженные горные хребты и опасные ледники, обходя армейские заставы и патрули, как по ночам с кошачьей ловкостью влезали на крыши зданий и на вершины гор, чтобы установить там красные флаги с серпом и молотом, и он видел, как они, взмокшие от пота, веселые, чудесные, появляются в дальних лагерях, доставляя медикаменты, сведения, одежду, продовольствие и все прочее, что требовалось герилье. Его сын был одним из них. Они были совсем юными – по четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет. Благодаря им успех герилье был обеспечен. «Штурмуем небо», – подумал он. Спустимся с небес на небеса, установим их на земле, и в этот закатный час небо с землей перепутались; пепельные облака в вышине встречаются с пепельными облаками дыма пожаров. А что это за бесчисленные черные точки, с четырех сторон света летящие на Куско? Нет, это не пепел, а прожорливые, алчные, хищные птицы, подстегиваемые голодом, пренебрегая дымом и пламенем, камнем падают на вожделенную добычу. С высот выжившие – родители, раненые, бойцы, интернационалисты, – применив совсем немного фантазии, могли бы услышать остервенелый скрежет, лихорадочный стук клювов, отвратительный шум крыльев и почувствовать жуткий смрад.
– То есть… – подсказываю я. Выстрелы теперь трещат ежеминутно, но не приближаются, а мы с Аделаидой больше не смотрим в окно.
– То есть при Хуансито мы не говорили на эту тему, – продолжает она. Я слушаю ее и стараюсь проявить интерес к ее словам, но продолжаю видеть и обонять только бойню.
Это была запретная тема, и она, как кислотой, медленно разъедала ее супружество. Хуан Сарате любил мальчика, но Аделаиде не простил их договора и той цены, которую ему пришлось заплатить, чтобы она вышла за него замуж. История приняла неожиданное направление в тот день, когда Хуансито – он уже окончил колледж и поступил работать в аптеку – обнаружил, что у его отца есть любовница. У дона Хуана Сарате – любовница? Да, и он снимает ей квартиру. Аделаиду обуяла не ревность, а бурное веселье при мысли о том, что эта полуслепая рухлядь, развалина, которая еле ноги переставляет, может завести себе любовницу. Она просто помирала со смеху. Женщина ревнует, если любит, а она Хуана никогда не любила, а стоически терпела. Но ее разозлило, что он на свое жалованье – слезы, а не жалованье – умудряется содержать два дома…
– Но зато моего сына чуть с ума не свело все это, – добавляет она, словно под гипнозом. – Он начал горевать, таять на глазах… То, что у отца обнаружилась возлюбленная, оказалось для него концом света. «И вот для этого меня воспитывали таким богобоязненным?» Я бы поняла такой отклик у ребенка. Но у парня двадцати лет, почти что взрослого мужчины, вроде бы уже понявшего, как устроена жизнь и что она собой представляет?
– Мальчик переживал за вас, – говорю я.
– Из-за религии, – настаивает на своем Аделаида. – Хуан воспитал из него истового святошу. И он спятил на этом. Не мог принять, что его отец, который научил его быть рьяным твердокаменным католиком, оказался лицемером. Вот что он говорил, и это – в двадцать-то лет от роду.
Она замолкает, потому что на этот раз выстрелы звучат ближе. Я смотрю в окно и вижу, что часовые спокойно стоят у проволочных заграждений, а значит, можно не тревожиться. И смотрят они на юг, словно стрельба доносится с Сан-Исидро или Мирафлореса.
– Может быть, он в Майту пошел, – говорю я. – В юности тот был такой же: веровал неколебимо и был убежден, что в любых обстоятельствах надо поступать честно и прямо. Компромиссов не допускал. Увидев, что кто-то исповедует одну мораль, а поступает в соответствии с другой, он приходил в настоящее бешенство. Он не рассказывал вам, как в юности держал голодовку, чтобы уподобиться неимущим? Таким людям, как он, счастья в жизни не видать.
– При виде того, как он терзается, мне приходило в голову, что помогу ему, сказав правду, – потерянная, бормочет Аделаида. – Я что – тоже спятила?
– Да, я ухожу, а к тебе у меня последняя просьба, – сказал Майта и, едва лишь поднявшись, пожалел, что не ушел раньше. – Пожалуйста, никому не говори, что видела меня. Ни под каким видом.
Все эти тайны, секреты, опасения, предосторожности неизменно казались ей неубедительными, вздорными, и она никогда не принимала их всерьез, хотя в пору их супружества полиция много раз приходила к ним. Ей все это казалось детскими не по возрасту забавами, и эта мания преследования отравляла ей жизнь. Как можно жить в постоянном страхе перед всеобъемлющим заговором полицейских, армии, АПРА, капиталистов, сталинистов, империалистов и прочая, и прочая? Слова Майты напомнили ей постоянный, повторяющийся по несколько раз в день кошмар: «осторожно… не повторяй… не упоминай… никто не должен знать…» Однако она не спорила и не возражала, отвечала лишь: «Ладно, не буду». Майта кивнул и с беглой улыбкой помахал ей на прощание, а потом торопливо удалился этой своей характерной походкой человека, у которого натерты волдыри на ступнях.
– Нет, он не заплакал и никакой драмы устраивать не стал, – глядя в пустоту, добавляет Аделаида. – Задал мне несколько вопросов, словно бы из чистого любопытства. Какой он был, Майта? Почему мы с ним разошлись? И все на этом. Казался очень спокойным, так что я даже подумала: «Ну, рассказала… Тоже мне – большое дело».
Однако на следующий день мальчик исчез. С тех пор минуло десять лет, и Аделаида больше его не видела. Голос ей изменяет, и она так впивается ногтями в кожу, словно хочет содрать ее.
– Разве это по-христиански? – бормочет она. – Навсегда порвать с матерью за то, что в самом худшем случае было всего лишь ошибкой? Разве не для него я все это сделала?
Обращались даже в полицию, хотя парень был
