История Майты - Марио Варгас Льоса
– Дай мне еще стакан воды, – сказал Майта. – Я сейчас уйду, Аделаида.
Она поднялась, вышла, а когда вернулась в маленькую гостиную, принесла, кроме воды, еще и пачку фотографий. Протянула их ему, не говоря ни слова. Новорожденный младенец; ребенок нескольких месяцев от роду в пеленках на руках у Хуана Сарате; на дне рождения перед тортом со свечками; мальчик в коротких штанишках, в башмаках, вытянувшись как по команде «смирно», смотрит на фотографа. Майта снова и снова вглядывался в них, сравнивая со своими черты, позы, выражения лица, одежду сына, которого никогда не видел и никогда не увидит: вспомнит ли он их завтра в Хаухе? «Вспомню ли, будут ли они сопровождать меня, придадут ли мне сил для переходов по высокогорью, по сельве, для атак, для засад? Что чувствую, глядя на них? Почувствую ли, вспоминая, что борьба, жертвы, смерти – все это для него, ради него? А сейчас? Чувствую ли нежность, угрызения совести, тоску, любовь? Нет: только любопытство и благодарность Аделаиде за то, что показала». Не это ли привело его сюда перед отъездом в Хауху? Или – даже больше, чем увидеть сына, – хотелось убедиться, что Аделаида больше не держит на него зла за то, что, без сомнения, настоящей занозой сидело в ее сердце?
– Не знаю, – говорит она. – Если он пришел ради этого, то узнал, что, несмотря на прошедшие годы, человека, сломавшего мне жизнь, я не простила.
– Но вы и после того, как узнали про него все, еще довольно долго оставались с ним. И даже забеременели от него.
– По инерции, – бормочет она. – А то, что я ждала от него ребенка, и дало мне силы прекратить этот фарс.
Она несколько недель подозревала это, потому что такой задержки никогда еще у нее не бывало. А в тот день, когда узнала результаты анализов, от нахлынувших чувств даже расплакалась. И немедленно содрогнулась при мысли, что когда-нибудь ее сын или дочь узнают то, что знает она. Как раз в последние недели они с Майтой несколько раз спорили об электрошоке.
– Нет, это не от страха, – тихо произнес он, глядя на нее. – А потому что не хотел вылечиться, Аделаида.
«Значит, сеньора, во время вашей последней встречи вы затронули запретную тему». «Да, и Майта был откровенней со мной, чем когда мы жили вместе». К процессии присоединялись жители тех улиц, по которым она проходила, – мужчины и женщины, от улицы двигавшиеся как лунатики, дети и старики, потрясенные тем, что их отцов, детей, братьев, внуков разорвало на куски осколками, или раздавило под развалинами домов, или обратило в уголь пламя костров. Плачущая, тянущая псалмы, извивающаяся по разрушенным улочкам людская змея, кажется, дарует утешение и примирение выжившим. Внезапно, на подходах к тому, что было прежде маленькой площадью Рея, навстречу процессии выметнулась решительная толпа с винтовками и красными флагами, которая пыталась ободрить людей, унять панику, поднять дух. Крики, камни, пули и перепуганный вой.
– Если это не идет вразрез с твоими принципами, я бы попросил тебя сделать аборт, – произнес Майта загодя приготовленную фразу. – Причин – в избытке. Жизнь, которую я веду, которую мы с тобой ведем. Можно ли при такой жизни растить ребенка? Делу, которым я занимаюсь, надо отдать себя целиком, без остатка. Нельзя обременять себя ребенком. Повторяю, лишь в том случае, если это не противоречит твоим принципам. Если противоречит – понесем это бремя.
Она не заплакала и спорить не стала. «Не знаю, посмотрим, я подумаю». И в этот самый миг поняла, что́ должна будет сделать, поняла совершенно отчетливо и ясно.
– Значит, ты мне солгал, – торжествующе улыбнулась Аделаида. – Лгал, говоря, что тебе стыдно, что ты чувствуешь себя ничтожеством, отбросом, что это – несчастье всей твоей жизни. Что ж, я рада, что наконец ты признался.
– Я стыдился и стыжусь и в самом деле чувствую себя порой отбросом, – сказал я. Щеки у меня горели, язык стал шершавым, но я не жалел, что говорю об этом. – Это по-прежнему – несчастье для меня.
– Почему же тогда ты не хотел лечиться? – повторила Аделаида.
– Потому что хочу быть самим собой, – запинаясь, ответил я. – Я – революционер, у меня – плоскостопие. И еще я – гомосексуалист. И я не могу перестать быть таким. Это трудно объяснить.
– Тем не менее он сам говорил мне, что в СССР его поместили бы в психушку, а в Китае – расстреляли бы: там с гомосексуалистами поступают именно так, – говорит мне Аделаида. – И вот ради этого ты хочешь устроить революцию?
Пыль, поднятая рухнувшими стенами, дым кремаций, молитвы верующих, стоны раненых, отчаяние уцелевших – все это длилось лишь несколько мгновений, потому что внезапно все прочие звуки снова перекрыл рев моторов. И прежде чем те, кто бросал камни, дрался и выкрикивал проклятия, успели понять, что происходит, на Куско с небес снова обрушились бомбы и пулеметные очереди.
– Я хочу устроить другую революцию, – пробормотал Майта, облизывая пересохшие губы: он умирал от жажды, но не решался попросить третий стакан воды. – Не половинную, а цельную, подлинную. Такую, которая уничтожит все виды несправедливости.
– И такую революцию ты намереваешься устроить со своими дружками из РРП? – со смехом спрашивает Аделаида.
– Да нет, придется в одиночку, – улыбнулся ей Майта. – Я больше не состою в этой партии. Вчера вечером заявил о выходе.
Когда наутро она проснулась, в голове уже оформилась отстоявшаяся за ночь мысль. Она поглаживала ее, вертела так и эдак, крутила, покуда одевалась, ждала автобус, тряслась в нем на пути в «Банко де кредито», вписывалась в окошко своего крохотного кабинетика. В обеденный перерыв отпросилась и пошла на почту. Хуан Сарате был на месте, за квадратными стеклышками очков. Он поправил их, а когда поздоровался, она ответила ему голливудской улыбкой. Хуан Сарате, само собой, снял очки, поправил галстучек и выскочил к ней, протягивая руку. Царит
