История Майты - Марио Варгас Льоса

с кем обнимался ее муж на этой пустынной улочке, но сомнений не было, что – по фигуре, по всему облику, по волосам – это был мужчина. Она еле сдержалась, чтобы раздетой, в чем была, не выскочить из дому и не крикнуть им: «Гомосеки, гомосеки!» Но сдержалась и спустя несколько секунд, когда пара разомкнула объятия и Майта направился домой, сделала вид, что спит. И в темноте, сгорая от стыда, смотрела, как он входит в комнату. И могла бы поклясться, что домой он вернулся в таком состоянии, о котором говорят: «Не помнит, где был и с кем». Но ведь он наверняка не пил – он ведь вообще не пьет? Она смотрела в темноте, как он раздевался и, оставшись в одних трусах, заменявших ему пижаму, осторожно, чтобы не разбудить, скользнул под одеяло, вытянулся рядом. И тогда на Аделаиду накатила тошнота.

– Не знаю насколько, – ответил Майта так, словно вопрос застал его врасплох. – Как пойдет. Хочу начать другую жизнь. Не знаю даже, вернусь ли в Перу.

– Бросишь политику? – удивилась Аделаида.

– В известном смысле. Займусь тем, насчет чего ты мне плешь проела. И в конце концов я понял, что ты права.

– Жаль, что так поздно, – сказала она.

– Лучше поздно, чем никогда, – улыбнулся Майта; ему хотелось пить, словно он наелся соленой рыбы. «Чего ты ждешь, почему не уходишь?»

На лице Аделаиды появилось памятное ему отвращение, а самолеты в небе возникли так внезапно, что толпа ничего не успела понять до тех пор, пока с грохотом стихийного бедствия не разорвались первые бомбы. Начали рушиться стены, крыши, колокольни Куско, полетели во все стороны осколки, обломки, камни, куски черепицы и кирпичей, раня людей, которые убегали, топча упавших и причиняя такие же потери, что и пулеметные очереди, стегавшие по толпе с бреющего полета. В громе, воплях, рычании, свисте пуль те, у кого было оружие, стали стрелять в выпачканное дымом небо.

– Вы были единственным человеком, с которым Майта простился, – говорю я. – Даже к тетушке Хосефе он не пришел. Вас не удивил этот визит по прошествии стольких лет?

– Он сказал, что уезжает за границу и хочет узнать, как живет его сын, – отвечает Аделаида. – Суть дела я, разумеется, узнала позже, из газет.

Снаружи, у ворот замка Роспильози, внезапно поднимается какая-то суматоха, как будто там, за мешками с песком и колючей проволокой, усилили режим охраны. Даже ужас перед бомбежками не остановил бесчинства: распаленные толпы арестантов, вырвавшихся из камер комиссариатов и тюрьмы, громят магазины в центре. Главари мятежников приказывают расстреливать на месте всех, кого застигнут за грабежом. Ястребы чертят круги над трупами казненных, легко отличимых от жертв бомбежки. Пахнет порохом, мертвечиной и горелым мясом.

– Заодно и подлечишься, – прошептала Аделаида так тихо, что он едва расслышал ее слова. Однако они хлестнули его как плетью.

– Я здоров, – пробормотал Майта. – Расскажи мне про мальчика, а то мне уже пора уходить.

– Да нет, болен, – настойчиво сказала Аделаида, глядя ему в глаза. – Или, может быть, ты вылечился?

– Это не болезнь, – запинаясь, ответил он. Он чувствовал, как взмокли его ладони и еще сильнее хочется пить.

– У тебя – она самая. Болезнь, – сказала она, и Майта подумал: что-то всколыхнуло в ней давнюю злобу. «Сам виноват: что ты делаешь здесь, почему не уходишь?» – У других это извращение, порок, но не у тебя. Я знаю, я справлялась у этого врача. Он сказал, это лечится, но ты не захотел электрошок. Я предложила взять тебе на лечение ссуду в банке, а ты все твердил «нет» да «нет». Сейчас, когда прошло столько времени, можешь сказать мне правду? Почему ты не захотел? Боялся?

– Электрошоковая терапия предназначена для другого, – пробормотал я. – Не будем говорить об этом. Лучше дай мне стакан воды.

А не может так быть, сеньора, что он женился, чтобы, так сказать, вылечиться? Не потому ли, что полагал: брак с молодой привлекательной женщиной его «исправит»?

– Он пытался внушить мне это, когда мы наконец-то поговорили, – тихо произносит она, отводя прядь со лба. – Лгал, разумеется. Хотел бы вылечиться – приложил бы усилия. А женился он, чтобы скрыть свой порок. Прежде всего – от своих дружков-революционеров. А меня использовал как ширму, за которой творил свои мерзости.

– Если не хотите, можете не отвечать, – говорю я. – Ваша интимная жизнь протекала нормально?

Она не смущается. Чтобы справиться с таким множеством трупов, которые нет возможности захоронить, главари приказывают облить их какой-нибудь горючей жидкостью и сжечь. Нельзя допустить, чтобы разлагающиеся останки, разбросанные по всему городу, распространяли инфекцию. Воздух такой густой и тяжелый, что трудно дышать. Аделаида расплетает ноги, садится поудобней, всматривается в меня; за окном нарастает суматоха: появляется и останавливается перед проволочными заграждениями танкетка, часовых становится больше. По всей видимости, положение ухудшается; можно сказать, что все к чему-то готовятся. Аделаида, словно читая мои мысли, тихо произносит: «Если начнется штурм, первые пули достанутся нам». Треск пламени, в котором сжигают трупы, не заглушает яростных, безумных криков – родственники и друзья пытаются прекратить эту кремацию, требуют, чтоб тела жертв погребли по-христиански. В смрадном дыму, в страхе и смятении иные пытаются отбить трупы у революционеров. Из какого-то монастыря, церкви или братства выходит шествие. Подобное кошмарному видению, распевая псалмы, читая молитвы, оно движется по Куско, объятому гибелью и разрушением.

– Я не знала тогда, как оно бывает нормально, а как ненормально, – бормочет она, снова, будто совершая ритуал, отводя со лба волосы. – Не с чем мне было сравнивать. В то время обсуждать это с подругами было не принято. Так что я думала – все нормально.

Но они не были нормальными. Они жили вместе и время от времени занимались любовью. То есть иногда ласкали друг друга, целовались, скоротечно совокуплялись и засыпали. Совершали некий формальный привычный гигиенический акт, который – это она поняла впоследствии – хоть и удовлетворял отчасти ее потребности и желания, оставался неполноценным. Не то чтобы ей не нравилась деликатность Майты, который неизменно гасил свет. Но ей всегда казалось, что он тороплив и суетлив и что, когда ласкает ее, думает о чем-то еще. Он – не с ней? Да: он спрашивает себя, в какой момент его вожделение, пробужденное силой фантазии и воспоминаний, начнет угасать, слабеть, иссякать, а сам он рухнет в колодец тревоги и будет выбираться из него, бормоча объяснения, которым Аделаида, к счастью, вроде бы верит. Мысли его витали в других ночах и рассветах, когда желание не слабело, а крепло, если под его руками и губами оказывалась