История Майты - Марио Варгас Льоса
– Так вот послушать тебя – не скажешь, что ты прямо ах, как счастлива, – пробормотал Майта. Нашел время вести подобные разговоры. Сейчас, когда надо закупать медикаменты, собирать деньги и укладывать чемодан?
– Да я и не больно-то счастлива, – сказала Аделаида, которая после того, как Майта сказал, что с сыном видеться не станет, сделалась приветливей. – Хуан заставил меня уволиться из банка. Ходила бы на работу – мы бы и жили получше, и людей бы видела, и на улице бывала. А тут я только и делаю, что мою, подметаю и стряпаю. С чего бы мне быть счастливой?
– Не с чего, – сказал Майта, окинув взглядом комнатку. – Но все же по сравнению с миллионами людей ты, Аделаида, живешь прекрасно.
– Ты собрался рассуждать о политике? – сейчас же ощетинилась она. – Тогда лучше уходи. По твоей милости я возненавидела политику больше всего на свете.
Поженились они через три недели – зарегистрировали брак в муниципалитете Линсе. И вот тогда ей стал открываться истинный Майта: под чистейшим небосводом и над красночерепичными крышами Куско реют сотни и тысячи красных знамен, а старинные фасады его соборов и дворцов и древние камни его мостовых обагрены кровью павших в недавних боях. Поначалу она в толк не могла взять, что такое Революционная рабочая партия. Она знала, что в Перу была партия, называлась АПРА, генерал Одрия ее запретил, а Прадо, когда к власти пришел, разрешил. А что такое РРП? В реве манифестаций и пальбе в воздух, в неистовых речах провозглашается начало новой эры, пришествие нового человека. Начались расстрелы предателей, тайных агентов, палачей, приверженцев старого режима на красивой Пласа-де-Армас, где присные вице-короля четвертовали некогда Тупака Амару. Майта объяснил ей, не вдаваясь особо в подробности: РРП была еще малочисленна.
– Я не придала этому особого значения: мне все это показалось игрой, – говорит она, отводя волосы со лба. – Однако и месяца не прошло, как однажды вечером, когда я была одна дома, в дверь постучали. Я открыла и увидела двоих. Под предлогом обыска они унесли даже мешок риса, стоявший на кухне. Так начался этот кошмар.
Мужа она редко видела и никогда не знала, где он – на заседании ячейки, в типографии или где-нибудь скрывается. Майта жил не на жалованье от «Франс пресс», куда приходил лишь на час-два в день, да и платили там сущие гроши, так что, не служи Аделаида в банке, жить было бы не на что. Очень скоро она поняла, что значение для него имеет только политика. Иногда он приводил в дом каких-то странных личностей, и они чуть не до утра вели бесконечные споры. «А эта ваша РРП коммунистическая?» – спросила она как-то раз. «Мы-то и есть настоящие коммунисты», – ответил он. А она тогда все чаще стала спрашивать себя: «За кого я вышла замуж?»
– Я-то думал, Хуан Сарате любит тебя и из кожи вон лезет, чтобы сделать счастливой.
– Он любил меня еще до того, как ты появился, – пробормотала она. – Любил, наверное, и когда согласился дать свое имя твоему сыну. Но после этого стал часто злиться на меня.
Он ее тиранил? Нет, был ласков, но постоянно напоминал о своем великодушии. И к мальчику относился хорошо, заботился о его образовании. Что ты тут делаешь, Майта? На что ты тратишь последние часы в Лиме? Но инерция не давала ему уйти. И то, что в этом последнем разговоре, когда Майта был уже одной ногой в Хаухе, они с Аделаидой обсуждали ее супружество, меня обескураживает. И в этом последнем разговоре было нечто такое грандиозное, такое впечатляюще яркое, что чувства и мечты Майты накануне восстания представали совсем в ином свете. Насколько я могу судить, о вас вы говорили больше, чем о нем. Простите, что перебил, давайте продолжим. Или, может быть, его политическая деятельность причиняла вам страдания?
– Гораздо больше я страдала от того, что он – гомосексуалист, – отвечает она. И, покраснев, добавляет: – А еще сильней – когда поняла, что он женился на мне, чтобы скрыть это.
Наконец-то последовало ошеломительное признание. Тем не менее мое внимание по-прежнему делится между Аделаидой и флагами, кровью, расстрелами и ликованием мятежников и интернационалистов в Куско. Неужели через несколько недель Лима станет такой же? Водитель маршрутки, везшей меня в Линсе, уверял, что с вечера армия публично расстреливает предполагаемых террористов в Вилья-Эль-Сальвадоре, Комасе, Сьюдад де Ниньо и других недавно возникших поселках. Неужели в Лиме будут воспроизводиться бессудные расправы и казни той эпохи, когда во время Второй Тихоокеанской войны в страну вторглись чилийцы? В голове отчетливо звучит слышанная мной в Лондоне лекция одного историка, где он цитировал свидетельство британского консула: покуда чилийские снаряды разрывали в клочья перуанских добровольцев, отбивавших атаки противника в Чоррильосе и Мирафлоресе, столичная чернь убивала – вешала, резала, жгла – китайских лавочников и торговцев, обвиняя их в пособничестве врагу, громила дома состоятельных горожан, а те, найдя убежище в иностранных посольствах, оттуда призывали к скорейшему вторжению интервентов, которых, как выяснилось, боялись меньше, чем остервенелых толп индейцев, чоло, мулатов и негров, завладевших городом. Повторится ли сейчас нечто подобное? Ворвутся ли голодные толпы в дома Сан-Исидро, Лас-Касуаринас, Мирафлореса, Чакарильи, меж тем как остатки армии рассеются под натиском восставших? Начнется ли столпотворение в дверях посольств и консульств, меж тем как генералы, адмиралы, чиновники, министры, поспешно достав из тайников драгоценности и доллары, ринутся сломя голову на самолеты и корабли? Запылает ли столица подобно тому, как пылает сейчас город в Куатро-Суйос[30]?
– Судя по всему, вы не можете простить ему и это, – говорю я.
– Как вспомню, кровь в жилах стынет, – соглашается Аделаида.
Тогда ли это случилось? В ту ночь или, вернее, на рассвете. Услышала, как затормозила машина, зашуршали шины у дома, а поскольку она жила в постоянном страхе полиции, соскочила с кровати посмотреть, кто там на улице. Из окна увидела машину, откуда в синеватые рассветные сумерки вышел безликий силуэт Майты, а с другой стороны – водитель. Она вернулась в постель, но что-то – нечто странное, необычное, необъяснимое, неопределимое словами – лишило ее покоя. Она вновь встала и прильнула к оконному стеклу. Водитель прощался с Майтой, который вел себя не так, как ее муж. Такие ужимки были в ходу у выпивох, шутников, озорников. Майта фамильярностей не любил и не был склонен к развязности. А теперь? Он обнял его. «Да это женщина», – подумала Аделаида, взмолившись, чтобы это оказалось так, и чувствуя, как дрожат у нее руки и ноги. Женщина в пиджаке и брюках? В рассветной дымке Аделаида не могла отчетливо разглядеть,
