История Майты - Марио Варгас Льоса
Майта обвел глазами море красных флагов, море воздетых кулаков, лес ружейных стволов, и все это – под рев десяти тысяч уже охрипших глоток. И в голове не укладывалось непостижимое: он – здесь, в доме Аделаиды, где среди этих кресел с пластиковой обивкой и этих стен с облупившейся краской живет ребенок, его сын, пусть даже у него другое имя. И почувствовал дурноту. Правильно ли он сделал, что пришел? Может быть, это просто сентиментальный жест, лишенный смысла и цели? Не приписывает ли он Аделаиде изощренный злой замысел? Это звучит Интернационал на языке кечуа?
– Я уезжаю и не знаю, когда вернусь в Перу, – объяснил ей Майта, присаживаясь на поручень ближайшего кресла. – Не хотел бы уезжать, не познакомившись с ним. Ничего, если повидаемся накоротке?
– Очень даже «чего», – отрезала Аделаида. – Он носит другую фамилию, Хуана считает отцом и другого не знает. Ты не представляешь, чего мне стоило создать для него нормальный дом и найти настоящего отца. И я не дам тебе все это порушить.
– Я не собираюсь все это рушить, – сказал Майта. – Я всегда соблюдал наш договор. Я всего лишь хочу познакомиться с сыном. Я не скажу ему, кто я, а если хочешь, вообще не стану с ним говорить.
И в первые дни после знакомства он ни слова не сказал ей, чем на самом деле занимается: упомянул лишь, что зарабатывает журналистикой. Его никак нельзя было назвать красавчиком, глядя, как он загребает ногами, и на его редкие зубы, а при виде его обтерханной одежды – счесть человеком обеспеченным. И все же чем-то он Аделаиде понравился. Чем, чем мог понравиться революционер хорошенькой служащей «Банко де кредито»? Часовые, охраняющие замок Роспильози, очень нервничают, что есть, то есть: останавливают каждого прохожего, требуют документы и с маниакальной дотошностью записывают данные. Стряслось еще что-нибудь? Солдаты знают такое, о чем еще не сообщали по радио? Одну девушку с корзинами, которая решила было поскандалить при этой процедуре, огрели прикладом.
– Рядом с ним я чувствовала, что мне начинает открываться нечто неведомое, – говорит Аделаида. – Не потому, что он был такой уж мудрец. Но того, о чем он говорил со мной, я никогда не слышала от других моих воздыхателей. И я ни словечка из его речей не понимала, но замирала, все равно как птичка перед змеей.
На нее произвело отрадное впечатление, что он вел себя корректно, непринужденно, владел собой. Умел сказать приятное. Почему он не пытался поцеловать ее? Однажды повел ее в Суркильо, в гости к своей тетушке, единственной родственнице Майты, которую она знала. Сеньора Хосефа приготовила им легкий завтрак, была с Аделаидой ласкова и радушна. Сидели беседовали, и тут вдруг донье Хосефе зачем-то понадобилось выйти из дому. А они остались, слушали радио, и Аделаида подумала: «Вот сейчас». Майта сидел в кресле, рядом с ней, и она ждала. А он не попытался даже за руку ее взять, и тогда она подумала: «Наверное, уж очень влюблен». Девушке с корзинами пришлось подчиниться. Ее регистрируют и пропускают. Когда она проходит мимо окна, вижу, как двигаются ее губы – беззвучно ругает солдат.
– Прошу тебя, не настаивай, – сказала Аделаида. – Тем более что он в школе. И зачем тебе это, зачем? Цель какая? Если он что-нибудь заподозрит, это будет просто ужасно.
– Взглянет мне в лицо и как по волшебству узнает во мне своего отца? – пошутил Майта.
– Мне страшно, мне кажется, ты накликаешь беду, – пробормотала Аделаида.
И в самом деле, страх исказил ее лицо, страх подрагивал в ее голосе. Бесполезно было настаивать. Неужто и впрямь порыв чувств, желание увидеть сына, которого он редко вспоминал, – это дурной знак? Он терял драгоценные минуты, и неосторожно было с его стороны являться сюда. Если его застанет здесь Хуан Сарате, выйдет стычка, а любой, даже самый незначительный скандал негативно скажется на плане. «Остановись, уходи отсюда». Но продолжал сидеть как пришитый на ручке кресла.
– Хуан был управляющим почтовой конторой у нас в Линсе, – говорит Аделаида. – Являлся утром удостовериться, что я пришла на службу, а вечером – что ушла со службы. Следовал за мной неотступно, приглашал меня в рестораны, каждую неделю делал предложение. Терпел мое пренебрежение и не сдавался.
– И предложил усыновить ребенка?
– Я согласилась выйти за него лишь с этим условием. – Я окидываю взглядом фотографию, сделанную в Каньете, и теперь понимаю, что прекрасная операционистка сочеталась браком с немолодым и некрасивым почтовым чиновником. Сыну Майты сейчас около тридцати. Стала ли его жизнь такой, как мечтала мать, называвшая ее «нормальной»? Что думает он о случившемся? Держал ли он сторону мятежников и интернационалистов или армии и морской пехоты? Или, как и мать, считает, что те и другие одним миром мазаны? – А Майта, так ни разу и не поцеловав меня, на пятом или шестом свидании приготовил мне большой сюрприз.
– Что бы ты ответила мне, если бы в один прекрасный день я предложил тебе руку и сердце?
– Ну, вот как настанет этот прекрасный день – и узнаешь, – кокетливо ответила она.
– Считай, что пришел, – сказал Майта. – Хочешь выйти за меня замуж?
– И он ведь ни разу меня не поцеловал, – повторяет она, покачивая головой. – И вдруг взял – и сделал предложение. А я – взяла да и согласилась. И валить мне не на кого, я одна во всем виновата.
– Это доказывает, что вы были влюблены.
– Не могу сказать, что прямо уж нестерпимо хотела за него замуж. – Уже знакомым мне движением она отбрасывает волосы со лба. – Я была молода, очень недурна собой, мне было из кого выбирать. Хуан Сарате ведь был не единственный. Но выбрала того, кому в буквальном смысле негде было голову приклонить, да в довершение ко всему – революционера. Ну, не глупо ли?
– Ладно, будь по-твоему, – пробормотал Майта. Но с кресла не приподнялся. – Но, по крайней мере, расскажи мне о нем. И о себе. Ты счастлива в браке?
– Мне лучше, чем было с тобой, – ответила Аделаида так, словно смиренно принимала свой удел. – Живу спокойно, не опасаюсь, что в любую минуту могут нагрянуть агенты, перевернут тут все вверх дном и мужа заберут. Знаю, по крайней мере, что с Хуаном сыта буду каждый день и что нас не попрут
