История Майты - Марио Варгас Льоса
– Неужели он не сказал вам, что столь важный план не может оставаться монополией одной троцкистской фракции? – настойчиво допытываясь я. – И что он постарается добиться сотрудничества с РРП и даже с компартией?
– Разумеется, не сказал, – без запинки отвечает Убильюс. – Ничего похожего он нам не говорил и попытался скрыть, что левые разобщены и что РРП (Т) влияния не имеет. Он сознательно и коварно морочил нам голову. Твердил нам о партии. Партия – то, партия – это… Я, конечно, был уверен, что речь идет о компартии, а в ее рядах – десятки тысяч рабочих и студентов.
Вдалеке слышится стрельба. Или это гром? Через несколько секунд звук повторяется, и мы замираем, прислушиваясь. Грохот отдаляется, и Убильюс бормочет: «Динамит. Партизаны взрывают его в горах. Чтобы поиграть на нервах солдат в казармах. Психологическая война». Ничего подобного: это утки. Целая стая, покрякивая, летит над зарослями тростника. Майта – уже с чемоданом в руке – и Вальехос вышли пройтись. Через час он уже сядет на поезд до Лимы.
– Места всем хватит, – сказал Вальехос. – Чем больше, тем лучше. Оружия хватит на всех, кто захочет пострелять. Я тебя об одном прошу: постарайся справиться со всем поскорее.
Они шли по обочине, а вдалеке поблескивали красноватые черепичные крыши. Ветер мурлыкал что-то в кронах эвкалиптов и белых ив.
– Времени у нас – сколько нужно, – сказал Майта. – Не надо пороть горячку.
– Да, они здесь, – суховато сказал Вальехос. Он обернулся, и Майта увидел в его глазах слепую решимость. И подумал: «Еще что-то… я сейчас узнаю еще что-то». – Два главных из Учубамбы – те, которые руководили вторжением в Айну, сейчас здесь.
– В Хаухе, – сказал Майта. – Почему же ты мне их не представил? Я бы хотел потолковать с ними.
– Они в тюрьме и гостей не принимают, – улыбнулся Вальехос. – Сидят.
Их доставил патруль Гражданской гвардии, которую отправили на подавление восстания. Но неизвестно, долго ли они тут пробудут. В любую минуту может поступить приказ перевести их в Уанкайо или в Лиму. А почти весь план строился на них. Их должны были спешно и скрытно отправить из Хаухи в Учубамбу, а они – гарантировать участие коммунаров.
– Алехандро Кондори и Зенон Гонсалес, – говорю я, опережая Убильюса. Тот остается с открытым ртом. Лампочка горит так тускло, что мы остаемся почти в темноте.
– Да, так их зовут, – бормочет он. – Вы хорошо осведомлены.
Я? Да я прочел все, что было напечатано в газетах и журналах про эту историю, и побеседовал с бессчетным количеством участников и очевидцев. Но у меня создавалось впечатление, что чем глубже я зарываюсь в это, тем меньше понимаю, что же произошло на самом деле. Потому что каждый новый факт приносил новые противоречия, нестыковки, тайны, домыслы и догадки. Как же эти два крестьянских вожака из захолустной общины в зоне сельвы очутились в тюрьме Хаухи?
– Чудесная случайность, что их привезли именно в эту тюрьму, – объяснил Вальехос. – Я и не думал вмешиваться в это. Моя сестра сказала бы, что так Господь управил.
– Они до ареста принимали участие в ваших делах?
– В самом общем виде, – говорит Убильюс. – Мы говорили с ними, когда ездили в Учубамбу, и они помогали нам прятать оружие. Но вошли по-настоящему, когда оказались в тюрьме. И стали неразлучны со своим тюремщиком. Ну, то есть с лейтенантом. Я так понимаю, он не посвятил их в подробности, пока не громыхнуло.
Эта часть истории – финал ее – беспокоит Убильюса, хотя с тех пор прошло уже столько лет; об этой части истории он знает понаслышке, в этой части истории он играет роль противоречивую и сомнительную. Вдалеке снова звучит залп. «Похоже, это расстреливают сторонников террористов», – бурчит он. В это время суток их выводят из дома, сажают в джипы или танкетки и увозят на окраины. У обочин дорог на следующий день появляются их трупы. «Вы видите смысл в том, чтобы сочинять роман, находясь в нынешнем Перу, где жизнь дана всем гражданам словно бы взаймы? Имеет ли смысл ваш роман?» Отвечаю, что наверняка имеет, если я его пишу. В Убильюсе есть нечто наводящее тоску: во всем, что он говорит, чувствуется привкус горечи. Я, наверное, предубежден, но не могу отделаться от ощущения, что он постоянно обороняется и, что бы ни говорил, говорит для самооправдания. Но разве не все мы поступаем схожим образом? Откуда же тогда мое недоверие? От того, что он остался жив? От вороха сплетен и слухов, порочащих его? Но разве я не знаю, что по части политических дебатов эта страна, прежде чем сделаться нынешним кладбищем, всегда была огромной мусорной кучей? Но неужели мне неизвестно, какое количество совершенно безосновательных мерзостей принято приписывать здесь оппонентам? Нет, не это внушает мне жалость к Убильюсу, а, положа руку на сердце, упадок, в котором он пребывает безвылазно, его тоска и тот карантин, куда он сам себя посадил.
– Подводя итог, можно сказать, что вмешательство Майты в разработку плана действий сводилось к нулю? – говорю я.
– Ну, точнее, степень его участия была ничтожна, – поправляет он, пожимая плечами. Зевает, отчего все лицо морщится. – С ним или без него – все едино. Мы согласились иметь с ним дело, считая его профсоюзным и политическим деятелем, имевшим определенный вес. Нам нужна была поддержка рабочих и революционеров в остальной части страны. И эта функция отводилась Майте. Но в итоге вышло так, что он не представлял даже свою крошечную РРП (Т). В политическом смысле он был круглым сиротой.
«Круглым сиротой». Два этих слова продолжают звучать у меня в ушах, когда я, простившись с Убильюсом, выхожу на пустынные улицы Хаухи и в звездном сиянии направляюсь к своему отелю. Он сказал, что если я опасаюсь идти так далеко, то могу переночевать у него. Но я отказываюсь: мне остро необходимы свежий воздух и одиночество. Мне нужно унять вихри в голове и отдалиться на какое-то расстояние от человека,
