История Майты - Марио Варгас Льоса
– Мы виделись трижды, – добавляет Блэкер. – Первые два раза – перед тем заседанием РРП (Т), где его исключили из партии за предательство. То есть за то, что встретился со мной. Со мной, сталинистом.
Он снова улыбается, выставляя напоказ пожелтевшие от табака зубы, и сквозь толстые стекла очков минуту разглядывает меня пристально и недобро. Мы сидим на Мирафлоресе, в кафе «Гаити», еще не залечившем все раны после взрыва: в окнах нет стекол, стойка и пол переломаны и закопчены. Но здесь, на улице, ничего не заметно. Вокруг нас говорят об одном и том же, словно участвуют в общем разговоре: все сидящие за двадцатью примерно столиками обсуждают, правда ли, что кубинские войска пересекли боливийскую границу? Что уже три дня назад мятежники при поддержке кубинских и боливийских «добровольцев» заставили нашу армию отступить и что хунта предупредила Соединенные Штаты: если те не вмешаются, Арекипа будет взята в ближайшее время и провозглашена Социалистической Республикой Перу? Однако мы с Блэкером избегаем этих судьбоносных тем и говорим об эпизоде, вокруг которого строится действие моего романа, – эпизоде малозначащем, забытом, имевшем место четверть века назад.
– На самом деле я и был сталинистом, – помолчав, добавляет он. – Как все в ту пору. Ты, что ли, не был? Тебя не волновало его житие, сочиненное Барбюсом? Ты не знал наизусть стихи Неруды, посвященные ему? У тебя на стенке не висел его лик на плакате, нарисованном Пикассо? Ты не плакал, когда он умер?
Блэкер был моим первым наставником – тридцать пять лет назад – в подпольном марксистском кружке, созданном «Хувентуд комуниста» и помещавшемся в домишке на Пуэбло-Либре. В ту пору он и в самом деле был сталинистом – роботом, запрограммированным на произнесение сообщений, машиной, изъяснявшейся готовыми формулами. Сейчас он состарился и едва сводит концы с концами, работая в типографии. Остался ли партийным активистом? Может быть, но все равно – он на подхвате, он тащится на буксире и никогда не поднимется в первые ряды, в верхние эшелоны, чему лучшее доказательство – то, что он здесь, рядом со мной, сияет в полном блеске в этот серенький денек, когда пепельные, будто нахохлившиеся тучи предвещают недоброе в полном соответствии со слухами о том, что на юге война окончательно интернационализируется. Никто не преследует Блэкера, и это притом что даже менее заметные фигуры из руководства компартии – или из любой другой, крайне левой партии – скрываются, арестованы или убиты. Его путаную и сумбурную биографию я знаю лишь из вторых рук, понаслышке, и далек от намерения проверять истинность фактов. (Если слухи верны и война в самом деле пойдет вширь и вглубь, времени мне хватит лишь на то, чтобы дописать роман; если война придет на улицы Лимы и к дверям моего дома, сомневаюсь, что мне это удастся.) Меня интересует его свидетельство о тех трех встречах, которые эти антиподы – сталинист и троцкист – провели двадцать пять лет назад накануне восстания в Хаухе. И еще не дает покоя то, что Блэкер, которому светило – и очень ярко – членство в Центральном комитете, а может быть, и в высшем руководстве компартии, стал теперь, как говорится, «дон Никто». Что-то там стряслось у него в одной из стран Восточной Европы – в Венгрии или Чехословакии, куда его отправили в школу кадрового резерва и где он влип в какую-то некрасивую историю. Ходили – разумеется, на цыпочках – обычные в таких случаях толки и слухи о его пороках, как то: раскольническая деятельность, крайний индивидуализм, мелкобуржуазное высокомерие, нарушение партийной дисциплины, саботирование партийных установок, но по ним трудно было установить, что же такое он сболтнул или совершил, что поплатился отлучением. Неужели покусился на святое и вздумал критиковать политику Советского Союза? А в чем же именно выразилась эта критика? Несомненно одно: его исключили из партии на несколько лет, в течение которых он прозябал в унылейшем чистилище проштрафившихся коммунистов – а с сиротской долей изгнанного из рядов активиста не сравнится даже плачевная участь расстриги, – во всех смыслах слова опускаясь все ниже, пока наконец после, как я полагаю, должного покаяния не был прощен и возвращен в лоно. Возвращение это не слишком сильно помогло, если судить по тому, что сталось с ним после этого. Насколько я знаю, партия направила его держать корректуры газеты «Унидад», а также листовок и воззваний, чем он и занимался до тех пор, пока восстание не обрело должный размах и масштаб и коммунистов, объявленных вне закона, «эскадроны свободы» не начали преследовать или просто убивать. Однако маловероятно, чтобы ту бесполезную развалину, в которую Блэкер в силу чьей-то ошибки или по чьей-то титанической глупости превратился, посадили в тюрьму или убили. Едкий привкус прошлого должен был покончить с его иллюзиями. Каждый раз, когда я видел его в последние годы – неизменно в обществе посторонних, сегодня мы впервые за два или три пятилетия разговаривали наедине, – он производил впечатление человека несчастного и ко всему потерявшего интерес.
– Майту не исключили из партии, – поправляю я. – Он сам вышел. Как раз на последнем съезде. Его письмо с отречением было напечатано в «Вос обрера (Т)». Я сохранил вырезку.
– Выгнали, выгнали, – в свою очередь твердо поправляет он меня. – Я знаю, что происходило на этом троцкистском шабаше так досконально, словно присутствовал там. Майта все мне рассказал при нашей последней встрече. Третьей по счету. Если не возражаешь, я закажу еще кофе.
Кофе и лимонад – это единственное, что можно заказать, потому что даже крекеры теперь нормированы. И предполагается, что больше одной чашки кофе клиенту не подадут. Однако это правило никто не соблюдает. Люди возбуждены, за соседними столиками все говорят в полный голос. Я поневоле отвлекаюсь, слушая юношу в очках: в Министерстве иностранных дел подсчитали, что количество кубинских и боливийских «интернационалистов», перешедших границу, исчисляется несколькими тысячами бойцов. Девушка – его спутница – широко открывает глаза: «И Фидель Кастро тоже с ними?» «Ему такие эскапады уже не по годам», – разочаровывает ее очкарик. Оборванные босые ребятишки роем облепляют каждую подъезжающую машину, предлагая помыть ее, почистить, протереть стекла. Другие бродят между столиками, обещая клиентам «Гаити», что башмаки будут блестеть, как зеркало. (Уверяют, что бомбу здесь не так давно подложили такие вот детки.) Есть еще и кучки женщин, которые атакуют пешеходов и водителей (последних – когда те затормаживают перед светофором), предлагая контрабандные сигареты. В условиях жуткого
