История Майты - Марио Варгас Льоса

одно присутствие которого подавляет мою творческую активность. Стрельба смолкла, и, судя по полному безлюдью на улицах, уже начался комендантский час. Я иду по середине мостовой, ступая твердо и звучно, стараясь быть заметным издали, чтобы патруль, буде он появится, не счел, что пытаюсь скрыться. С небес исходит свечение – непривычное для человека из Лимы, где звезды вообще почти не видны или чуть угадываются в тумане. Холодный воздух щиплет губы. Разыгравшийся днем аппетит сейчас пропал. Политический сирота. Майта стал таким, борясь с режимом в составе сект, которые из-за его бесплодных поисков идеологической чистоты становились с каждым разом все малочисленней, но все радикальней, и его полнейшее сиротство выражалось в стремлении к строжайшей конспирации для того, чтобы начать войну на высотах Хунина в союзе с двадцатидвухлетним лейтенантом-тюремщиком и учителем из Национального колледжа, причем оба были напрочь отъединены от левого движения Перу. Да, это завораживало. Пленяло и пьянило и год спустя после того, как я взялся за расследование, и в тот день, когда я узнал в Париже обо всем, что произошло в Хаухе… Скудный свет редких уличных фонарей погружает в таинственный полумрак старинные фасады домов – иные с огромными подъездами и засовами, с железными коваными решетками, с балконами, за которыми угадываются вестибюли, патио с деревьями и вьющимися растениями и жизнь, некогда упорядоченная и однообразная, а ныне, без сомнения, охваченная страхом. И «круглый сирота», впервые оказавшись в Хаухе, наверняка пребывал в небывалом, беспримерном восторженном возбуждении. Он собирался действовать: мятеж обретал все более зримые и осязаемые очертания – лица, места, диалоги, конкретные поступки. И казалось, что вся его жизнь борца, заговорщика, преследуемого, политзаключенного вдруг оказалась оправданной и как из катапульты выброшенной в высшую реальность.

Все закрыто, и я вспоминаю по каким-то прежним, давним приездам сюда незабываемые лавчонки и магазинчики, освещенные керосиновыми лампами, – мастерские часовые, швейные и шляпные, свечные лавки, парикмахерские, булочные. И еще – на прилавках видны иногда ряды кроличьих тушек, сушащихся под открытым небом. Внезапно опять хочется есть, рот заполняется слюной. Я думаю о Майте – возбужденный и счастливый, он собирается назад, в Лиму, и уверен, что его товарищи по партии примут план действий без замечаний. Он подумал: «Увижу Анатолио, проговорим с ним всю ночь напролет, я расскажу ему все, посмеемся… А потом…» Умиротворяющую тишину нарушает изредка голос какой-то ночной птицы, невидимой под стрехой. Я уже выхожу из поселка. Здесь это было, здесь они это сделали, здесь, на этих тихих улочках, где время замедлило свой бег, на этой площади благородных пропорций, где двадцать пять лет назад стояли по периметру плакучие ивы и кипарисы. Здесь, в этом краю, где им было бы трудно представить, что бывает хуже, что голод, резня и опасность распада достигнут нынешних пределов. Здесь, перед возвращением в Лиму, прощаясь на вокзале, «круглый сирота» внушал пылкому лейтенанту: чтобы усилить импульс при начале восстания, следует подумать о кое-каких акциях боевой пропаганды.

– А это что такое? – спросил Вальехос.

Поезд уже стоял у перрона, и началась толчея посадки. Двое разговаривали у двери вагона, используя последние предотъездные минуты.

– На языке католицизма это значит «проповедовать, используя личный пример», – сказал Майта. – Это поступки, которые обучают массы, воздействуют на их воображение, обогащают идеями, показывают свою силу. Боевая пропаганда стоит больше, чем сотня номеров «Вос обрера».

Они говорили вполголоса, хотя в бешеной сутолоке можно было не опасаться, что их услышат.

– Какой тебе еще пропаганды, если можно занять тюрьму в Хаухе и захватить оружие? И полицейский комиссариат, и участок Гражданской гвардии? Тебе что, мало?

– Да, мало.

Штурм этих мест – дело чисто военное, мятеж, раз уж его возглавляет лейтенант. С точки зрения идеологии это выглядит недостаточно наглядно и красноречиво. Газеты и радио должны будут давать информацию беспрестанно. Все, что будет делаться в первые часы, должно быть навсегда запечатлено в памяти народа, найти в ней отзвук, высечено, как на граните памятника. Все происходящее следует использовать в полной мере, чтобы все поступки и деяния обрели символическое значение, раскрылись до отказа, чтобы их революционный, классовый посыл дошел до активистов, студентов, интеллигентов, рабочих и крестьян.

– Знаешь, а ведь ты прав, – сказал Вальехос.

– Важно понять, сколько времени у нас в запасе.

– Несколько часов. Перережем телефонные и телеграфные провода, отключим радио, так что им не останется ничего иного, как послать связного в Хуанкайо. Пока он обернется туда и обратно, пока поднимут в ружье полицию, пройдет часов пять.

– С избытком хватит для кое-каких дидактических действий, – сказал Майта. – Они наглядно покажут массам, что наше движение выступает против власти буржуазии, империализма и капитализма.

– Ты целую речь произнес, – рассмеялся Вальехос и обнял его. – Давай поднимайся в вагон. А будешь возвращаться, не забудь прихватить тот мой подарочек. Он тебе пригодится.

«План-то был прекрасен», – несколько раз повторил во время нашего разговора Убильюс. Ну, а что же не удалось? Что в нем изменили, почему поторопились, кем он был поставлен с ног на голову? «Точно не скажу. Вальехосом, разумеется. Но под влиянием троцкистика. С этими сомнениями я и в гроб сойду». Сомнения, которые грызли его всю жизнь и сейчас еще грызут – сильней, чем гнусная клевета, которую о нем распускают, сильней того, что он значится в черном списке у герильеро. Я прошел уже половину пути до гостиницы и не встретил ни танкетки, ни человека, ни животного – только слышал клекот невидимых птиц. Звезды и луна освещали спокойный синеватый луг, плантации, эвкалипты и холмы, маленькие домики по обочинам дороги, камни и грязь, как в городе. В такую ночь воды лагуны, должно быть, сто́ят того, чтобы увидеть их. Доберусь до гостиницы – выйду посмотреть. Прогулка примирила меня с моей книгой. Я поднимусь на террасу, выйду на причал, и никакая пуля – ни шальная, ни прицельная – не оборвет мой путь. И я буду думать, вспоминать, фантазировать до тех пор, пока – прежде чем займется день – не придам форму этому эпизоду из истории Майты. Раздался гудок, и поезд тронулся.

VI

– В жизни своей не принимал я более жуткого гостя, – говорит Блэкер. – Я долго хлопал глазами, желая и не желая узнавать его. Неужели это он?

– Да, это я, – поспешно сказал Майта. – Можно войти? Дело спешное.

– Нет, ты только представь! Троцкист в моем доме! – Блэкер улыбается, вспоминая, какой озноб пробил его в то утро при этом явлении. – Не думаю, что мне есть о чем говорить с тобой, Майта.

– Это важно, это срочно, это превыше наших расхождений. – Он