История Майты - Марио Варгас Льоса

доводя ее до уровня насилия. Майту растрогало, как мальчишки не сводят с него неморгающих глаз, замирают, внимая ему. «Они верят каждому твоему слову». И теперь, когда они прощались с ним, чинно протягивая руку, он спросил себя, как же на самом деле поведет себя пролетариат, когда придет пора действий. Как он отнесется к ним, к этому авангарду, который будет сражаться за него в сьерре? Безразлично? Враждебно? Пренебрежительно? Несомненно одно – профсоюзы контролируются АПРОЙ, партией – союзницей правительства Прадо, а она – заклятый враг всего, что хотя бы слегка попахивает социализмом. Быть может, иначе поведут себя кое-какие коммунисты? Нет, на это надежды нет. Их обвинят в провокации, в том, что заигрывают с правительством и хотят на блюдечке преподнести властям предлог, чтобы объявить партию вне закона, а поборников прогресса выслать или посадить. Он представил себе набранные крупным шрифтом заголовки в «Унидад», тексты листовок, которые будут разбрасывать по улицам, статьи в «Вос обрера», органе партии-соперницы. Да, разумеется, все так и будет, но лишь поначалу. И Майта был уверен, что если мятеж разгорится, распространится, там и тут совершит подкопы под буржуазную власть, заставив ее сбросить маску либерала и показать свою окровавленную пасть, то рабочий класс воспрянет, очнется от своей летаргии, отбросит реформистские посулы, на которые так щедры продажные лидеры, отрешится от иллюзии, будто можно ужиться с капитулянтами, и включится в общую борьбу.

– Ну, теперь, когда желторотые удалились… – Чато Убильюс извлек из-под груды книг, газет, листовок флягу и стаканы, смахнул паутину. – Можно и выпить по глоточку.

– Что скажешь об этих ребятишках? – спросил Вальехос.

– Преисполнены энтузиазма, но совсем еще сопляки, – ответил Майта. – Большинству лет по пятнадцать, а? Ты уверен, что справятся?

– Не веришь ты в нашу молодежь, – рассмеялся Вальехос. – Справятся, будь спокоен.

– Вспомни Гонсалеса Праду, – как гном пробираясь между шкафами к своему стулу, сказал Убильюс. – Стариков – в могилу, молодым – силу.

– Да, каждому свое. – Вальехос похлопал ладонью одной руки о кулак другой, и Майта подумал: «Слушаю его, и все сомнения исчезают. Он все подчиняет своей воле, прирожденный вождь, один стоит целого ЦК».

– Никто этих ребятишек в бой не пошлет. Они станут связными. Часки[23] нашей революции, – окрестил их Убильюс. – Я их знаю еще с тех пор, как они пеленки пачкали, – это цвет нашей молодежи.

– Да, они займутся коммуникациями, – сказал Вальехос. – Будут обеспечивать контакт между герильей и городом, передавать приказы, возить и доставлять медикаменты, боеприпасы, продовольствие. Они такие молоденькие, что подозрений не вызовут. А в горах этой провинции они как у себя дома. Мы их водили по всей округе, тренировали долгими переходами. Замечательные ребята.

Они бросались в пропасти и приземлялись на ноги безо всякого ущерба для себя, словно ноги у них были резиновые; пересекали бурные реки с проворством рыб, и поток не поглощал их, не расшибал о скалистые берега; одолевали ледники, не чувствуя холода; бегали по самым крутым склонам самых высоких вершин и прыгали с утеса на утес. Сердце у него опять заколотилось, кровь невыносимо застучала в висках. Он сказал об этом? Он попросил мате с кокой или какое-нибудь лекарство, что-нибудь, чтобы избавиться от удушья?

– А с теми, кто возьмет оружие и пойдет вместе с нами воевать, знакомиться начнешь завтра, в Рикране, – сказал Вальехос. – Готовься подняться на высокогорье, увидеть лам и ичу[24].

Сквозь дурноту Майта заметил тишину. Она наступала откуда-то извне, была физически ощутимой и появлялась всякий раз, как Чато Убильюс или Вальехос замолкали. Между вопросом и ответом, в паузах чьего-то рассказа это отсутствие гудков, рокота моторов, визга тормозов, шагов и голосов казалось звучащим. Эта тишина окутывала Хауху, густой вязкой массой заполняла комнату и дурманила его. Так странен был этот пустой простор снаружи, это отсутствие на улице животных, людей, машин. Ни в самой Лиме, ни даже в ее тюрьмах, где он сидел подолгу (в Сексто, в Паноптико, во Фронтоне), он не слышал такой всепоглощающей тишины. И когда Убильюс или Вальехос что-то произносили, они, казалось, оскверняют ее. Дурнота почти прошла, но тревога не унималась, потому что он знал, что в любую минуту могут вернуться одышка, тахикардия, подавленность, апатия. Чато поднял рюмку на уровень глаз, и Майта, сделав над собой усилие, улыбнулся в ответ, поднес свою рюмку ко рту: и его передернуло от обжигающей влаги. «Ерунда какая-то, – подумал он. – Меньше трехсот километров от Лимы – а как будто чужестранец забрел в неведомый мир. Что же это за страна такая: перешел с места на место – и превратился в гринго, в марсианина». Ему было стыдно за то, что не знает о жизни в сьерре, что понятия не имеет о крестьянском мире. Он прислушался к тому, что говорили Вальехос и Убильюс. А говорили они о коммуне на восточном склоне, протянувшемся по сельве и звавшемся Учубамба.

– Где она?

– Если считать в километрах – не очень далеко, – говорит Убильюс. – Если по карте – рукой подать. Однако если кто хотел дойти дотуда из Хаухи, то как до Луны. Однако через несколько лет, при Белаунде[25], протянули ветку железной дороги, покрывшую четверть пути. Раньше надо было идти пешочком, по высокогорью, где сплошные ущелья и обрывы, а внизу – сельва.

А сейчас можно как-нибудь добраться? Да нет, конечно: там уже год, самое малое, идут бои. И, по слухам, – огромное кладбище. Говорят, там мертвецов больше, чем во всем остальном Перу. И я не смогу, значит, побывать в тех местах, которые так важны для моей истории, увидеть своими глазами – не выйдет. А прочее, даже если сумею обойти позиции армии и посты мятежников, мне не очень пригодится. В Хаухе все твердят, что ни Чунана, ни Рикрана больше нет. Да-да, Убильюсу это известно из очень надежного источника. Чунан исчез уже полгода как. Это был оплот мятежников, у которых, по слухам, имелась даже зенитка. Поэтому авиация сбросила на Чунан бомбы с напалмом, от которых передохли даже муравьи. В Рикроне месяца два назад тоже была бойня. История довольно темная. Местные жители захватили отряд герильеро и, по одним данным, перебили их всех до единого сами, потому что те поедали их припасы и резали их скотину, а по другим – выдали их военным, которые поставили их к стенке, то бишь к церковной стене на площади. Потом мятежники прислали карательную экспедицию, и она расстреляла каждого пятого. Знаю ли я, как это делается? Раз, два, три, четыре, выходи! Всех, кто оказался пятым, зарубили, побили камнями или зарезали там же, на площади. Так