История Майты - Марио Варгас Льоса

сгустки, изнурительное кровохарканье и смерть. «Какое переменчивое имя», – подумал он. И, прижав ладонь к сердцу, чтобы подсчитать его удары, вспомнил, как там, в Суркильо, в те дни, когда он держал голодовку, крестная воздевала палец, склоняла над ним добродушное толстощекое лицо и выговаривала: «Ты что, дурачок, в Хауху захотел?» Алисия и Соилита, стоило лишь ему закашляться, изводили его: «Ой, как же ты стал кашлять, братец, не миновать тебе Хаухи». Что сказали бы тетушка Хосефа и кузины сейчас, если бы узнали, зачем он приехал в Хауху? А потом, когда Вальехос познакомил его с Чато Убильюсом, который церемонно поклонился, подавая ему руку, и с полдесятком юнцов, оказавшихся учениками колледжа Сан-Хосе – «хосефинами», как называли их, – Майта – еще весь в гусиной коже после ледяного душа – сказал себе, что к прочим определениям прибавится теперь еще одно: Хауха – колыбель перуанской революции. Войдет ли и это в местную мифологию? И присоединится ли к Хаухе-золоту, к Хаухе-чахотке Хауха-революция? Дело было дома у Убильюса, и сквозь запотевшее оконце Майта видел кирпичные постройки, черепичные и цинковые крыши, кусочек вымощенной брусчаткой улицы с высокими тротуарами – потому что, как объяснил ему по дороге Вальехос, январские и февральские ливни устраивают здесь настоящие потопы. Он подумал: «Хауха – колыбель перуанской социалистической революции». Трудно было поверить в это – звучало так же странно, как город золота или чахоточных. Я говорю, что, по крайней мере, на первый взгляд кажется, что в Хаухе нет такого голода и бедности, как в Лиме. Так ли это? Вместо ответа Убильюс прямо здесь, на пустынном берегу лагуны, внезапно заговаривает о том, что привело меня в его город:

– Вы уже наверняка слышали немало историй о Вальехосе. И услышите здесь еще больше.

– Ну, как и всякая история, она обросла домыслами, – отвечаю я. – Когда пытаешься восстановить событие по свидетельствам очевидцев, понимаешь именно то, что в каждой истории поровну правды и вымысла.

Он приглашает меня зайти. Нас догоняет тележка, запряженная парой ослов, и возница предлагает доставить нас в город. И через полчаса высаживает у домика Убильюса в девятом квартале проспекта Альфонсо Угарте. Чуть-чуть не доезжая тюрьмы. «Да, – говорит он, прежде чем я успеваю спросить. – Это были его владения, отсюда все и началось». Тюрьма на противоположной стороне занимает целый квартал, замыкая собой проспект. У этих серых стен с черепичными козырьками под крышей кончается город. Дальше начинается поле – кладбища, эвкалипты, холмы. В отдалении вижу траншеи, проволочные заграждения, солдатиков, несущих караул. В прошлом году ходили упорные слухи, будто геррилья готовилась захватить Хауху и объявить ее столицей Освобожденного Перу. Почему такие слухи не распускали об Арекипе, о Пуно, Куско, Трухильо, Кахамарке и даже об Икитосе? Тюрьма и жилище Убильюса встретились в квартале, носящем религиозное название, в котором слышатся отзвуки мученичества и искупления, – «Терновый крест». В этом скромном доме, приземистом и темном, на стене поблескивает большая фотография сеньора былых времен – галстук бантом, соломенное канотье, подстриженные усы, твердый воротничок, жилет, мефистофельская эспаньолка, – который, судя по сходству, приходится учителю дедом или отцом. Просторный диван покрыт цветастым пончо, а разномастная мебель грозит вот-вот развалиться. За стеклом книжного шкафа беспорядочной грудой лежат журналы. У нас над головами вьются, жужжа, несколько мух, а один из школьников ставит на стол блюдо с ломтиками свежего сыра и хрустящими булочками, при виде которых у Майты потекли слюнки. Я умираю от голода и спрашиваю Убильюса, где бы купить чего-нибудь поесть. «В это время – уже нигде, – говорит он. – Ближе к вечеру, может быть, раздобудем жареной картошки в одном заведении неподалеку. Зато могу пригласить вас на рюмочку хорошего писко».

– Какой только чепухи не рассказывали о нашей с Вальехосом дружбе, – добавляет он. – Что познакомились в Лиме, когда меня призвали в армию. Что устраивать заговоры начали тогда же, а продолжили, когда его назначили сюда начальником тюрьмы. Правда здесь только в том, что я в самом деле – демобилизованный солдат. А когда служил действительную, Вальехос еще, извините, мамкину сиську сосал… – Он смеется, причем не без натуги, и восклицает: – Чистейший вымысел! Познакомились мы здесь спустя несколько дней после того, как он приехал и вступил в должность. С гордостью могу сказать: всему, что он знает о марксизме, научил его я. Потому, да будет вам известно, – он понижает голос, с тревогой оглядывается по сторонам, показывает мне на пустые книжные полки, – у меня была самая богатая марксистская библиотека в Хаухе.

Он делает долгое отступление. Невзирая на годы и недуги – у него удалена почка, высокое давление и такой варикоз, что еле ходит, – и на то, что от всякой политической деятельности он давно отошел, власти года два назад, когда терроризм в провинции достиг своего апогея, сожгли все его книги и неделю продержали в тюрьме. Подсоединяли электроды к яичкам, требуя, чтобы признался, что участвовал в герилье. Да какое там может быть участие, если по общему единодушному мнению мятежники, поверив подлой клевете, внесли его в черный список? Он поднимается, выдвигает ящик, достает лист бумаги и показывает мне: «Подлый предатель, народ приговаривает тебя к смерти». Пожимает плечами: он уже стар и жизнью не дорожит. Убьют так убьют, плевать. Его это не заботит: живет он один, и для защиты у него даже палки нет.

– Так это вы преподали Вальехосу азы марксизма, – прерываю я. – Я-то думал, Майта.

– Этот троцкистик? – пренебрежительно роняет он, заерзав в кресле. – Бедолага! Из-за горной болезни он бродил по Хаухе как во сне…

Да, так и было. Никогда еще у него так не ломило в висках, так не трепыхалось сердце, ни с того ни с сего внезапно замирая, причем казалось, что перебой этот будет бесконечен. Майте казалось, что его выпотрошили, что внезапно исчезли кости, мышцы, вены и полярная стужа замораживает пустоту под кожей. Он грохнется без чувств? Он умирает? Это недомогание надвигалось вероломными окольными тропами – то накатывало, то отступало у самого края бездны, и угроза сорваться в пропасть так и не исполнялась. И ему казалось, что это заметно всем, кто набился в квартиренку Чато Убильюса. Многие курили, и сероватое облако дыма размывало лица парней, сидевших на полу и время от времени прерывавших вопросами речь профессора. Майта давно потерял ее нить: он сидел на банкетке рядом с Вальехосом, опершись спиной о книжный шкаф, и, как ни пытался вслушаться, улавливал лишь то, что происходило в его венах, висках, сердце. К недомоганию добавлялся и стыд. «И ты смеешь считать себя революционером, приехавшим принимать экзамен у этих товарищей?» Он подумал: «Три с половиной тысячи