История Майты - Марио Варгас Льоса
– Если уж искать виноватых, то он виноватей всех, – с кислой миной повторяет Убильюс. – Он нас обманул. Предполагалось, что у него есть связь с революционерами в Лиме, с профсоюзами, с партией и что он представляет сотни товарищей. На самом деле никого он не представлял и сам был никто, пустое место. И в довершение всех бед – троцкист. Одно его присутствие лишило нас поддержки компартии. Да, надо признать, мы были очень наивны. Я разбирался в марксизме, но не представлял себе ни силу партии, ни разновидности левых. А Вальехос – и подавно. И вы считаете, что троцкистик Майта просветил лейтенанта? Да ничего подобного. Время от времени, когда тот наведывался в Лиму, они виделись. Не более того. Азы диалектического материализма он постигал здесь, вот в этой самой квартиренке.
Убильюс происходит из старинной хаухианской семьи, давшей миру нескольких субпрефектов, алькальдов и множество адвокатов. (Среди людей этой профессии традиционно преобладают горцы, а Хауха держит первое место по числу адвокатов на душу населения.) Вероятно, большая часть его родни преуспела в жизни, потому что, по его словам, многие сумели уехать за границу – в Мехико, Буэнос-Айрес, Майами. Он не уехал и не уедет, он останется здесь до конца, невзирая на угрозы или на что бы то ни было, разделит судьбу отчизны. И не только потому, что стеснен в средствах, нужных для эмиграции, но еще и из духа противоречия, мятежного духа, из-за которого еще в юности, не в пример своим кузенам, дядьям и братьям, посвятившим жизнь сельскому хозяйству, торговле бакалеей или юриспруденции, занялся преподаванием и сделался первым марксистом Хаухи. За что и поплатился, неизменно добавляет он, бесчисленными арестами, отсидками, избиениями, оскорблениями. И – что еще хуже – неблагодарностью самих левых, которые теперь, когда они подросли и готовятся вот-вот взять власть, позабыли тех, кто проложил первые борозды на этой пашне и бросил первые семена.
– Настоящие лекции по философии и истории – те, которые были невозможны в Сан-Хосе, – я читал в этой квартирке, – восклицает он гордо. – Мой дом был университетом для народа.
И осекается, потому что с улицы доносятся грохот железа и выкрики команд. В щелку я вижу, как мимо проползает танкетка – та самая, что была на вокзале. За нею рысцой, понукаемый офицером, пробегает взвод солдат. Вся компания скрывается за углом тюрьмы.
– Разве не Майта задумал и спланировал все это? – в упор спрашиваю я. – Разве это не он во всех деталях разработал план мятежа?
Изумление, появившееся на его лице – лиловатом, усеянном белыми точками щетины, – кажется неподдельным. Он как будто толком не расслышал или не понял, о чем речь.
– Это, что ли, троцкист Майта – вдохновитель восстания? – Он говорит так, как принято в сьерре: раздельно, даже чуть скандируя, так что каждое слово как будто окружено собственным ореолом. – Как интересно! Когда он появился здесь, все уже было состряпано Вальехосом и мной. На этой панихиде он свечу не держал. Скажу вам еще вот что. Все подробности сообщили ему в самую последнюю минуту.
– От недоверия? – перебиваю я.
– Из предосторожности. Ну, если угодно, – да, от недоверия. Нет, мы не думали, что он побежит доносить, а просто сомневались в нем. И когда мы с Вальехосом увидели, что он никого не представляет и что за ним никто не стоит, то решили придержать его. Рассудили, что в нужную минуту запросто может отыграть назад. Он же был нездешний, он и высокогорье плохо переносил. И оружия раньше в руках не держал. Вальехос незадолго до этого научил его стрелять. Хорош боец! И потом… ходили слухи, будто он из этих… ну, вы понимаете…
Убильюс смеется – как всегда, натужно и неестественно, а я уже готов сказать ему, что в отличие от него, который не был там, где следует, по причинам, которые он, надеюсь, объяснит, Майта, несмотря на свою горную болезнь и на то, что никого не представлял, оказался рядом с Вальехосом, когда, по его собственному выражению, «стало припекать». Я готов сказать, что от очень многих слышал про него самого то же, что он сказал сейчас о Майте: что это он – главный виновник провала и дезертир. Но, разумеется, не произношу ни слова. Моя обязанность – слушать, наблюдать, сопоставлять версии, месить это тесто и добавлять в него толику фантазии. Снаружи снова доносятся погромыхивание железа и топочущая рысца.
Когда один из мальчишек сказал: «Пора уходить», – Майта испытал облегчение. Ему стало получше, особенно по сравнению с недавними мучениями: прошло недомогание, от которого грудь и голову сжимало, как в тисках, и, казалось, вскипала кровь. Он отвечал на вопросы Убильюса, Вальехоса, учеников. Правильно ли он отвечал? По крайней мере, демонстрировал уверенность, которую вовсе не чувствовал, и, рассеивая сомнения мальчишек, старался не лгать им, но и не говорить правды, способной остудить их пыл. А это было не так-то просто. Когда грянет революция, поддержит ли ее рабочий класс Лимы? Да, поддержит, пусть и не сразу. Поначалу рабочие будут сбиты с толку, запутаны дезинформацией печати и радио, лживыми домыслами власти и буржуазной пропаганды, парализованы жестокостью репрессий. Но они же неминуемо откроют пролетариату глаза, покажут, кто на самом деле защищает его интересы, а кто не только эксплуатирует, но и обманывает его. Потому что революционная деятельность увеличивает мощь классовой борьбы,
