История Майты - Марио Варгас Льоса
– Прочел с удовольствием. И все понял, кроме кое-каких русских имен. А знаешь, почему мне понравилось? Потому что там практики больше, чем теории. Что делать? Что делать? Вот Ленин знал, что делать. Он был человек действия, как и я. Или думаешь, что мой план – чушь собачья?
– Хорошо, что ты одолел ее, хорошо, что Ленин тебе понравился, это уже прогресс, – ушел от прямого ответа Майта. – Хочешь, скажу тебе кое-что? Ты прав, я под сильным впечатлением от встречи с твоей сестрой. Мне показалось, что она не похожа на монашку. И напомнила мне былые времена. Ты знаешь, что мальчишкой я веровал так же истово, как она?
– Он казался старше своих лет, – говорит Хуанита. – Ему ведь было тогда за сорок, да? А я бы дала все пятьдесят. И, поскольку мой брат выглядел очень молодо, они были похожи на отца с сыном. Это была одна из редких встреч у нас дома. Мы в ту пору жили в затворе. Не как эти девчонки, которые полдня в обители, а полдня – на улице.
Мария возражает. Она очень быстро машет картонкой у лица, отчего мухи будто шалеют. Они не только вьются в воздухе, жужжа над головами, но еще и обсели все стены, поблескивая, как шляпки вбитых в них гвоздей. «Я уже знаю, что в этом пакете, я уже знаю, что это за сюрприз», – подумал Майта. Почувствовал, как горячо стало в груди, и подумал: «Он спятил». Сколько же лет этой Хуаните? Не определить: малорослая, пряменькая, и движения, и гримаски полны сдержанной энергии, торчащие зубы постоянно покусывают нижнюю губу. Она долго жила в Испании и не там ли приняла послушание? Потому что в произношении слегка сквозит кастильский выговор, где «х» и «р» потеряли гортанность, а «с» с пришепетыванием, при этом без лимской распевности. «Майта, что ты тут делаешь? – с беспокойством спросил он себя. – На что тебе сдалась эта монашка?» Он незаметно двинул руку по влажному песку и ощупал сверток. Да, это оружие.
– Я думал, вы из одной конгрегации, – говорю я.
– Ну, значит, думать – не твой конек, – отвечает Мария. Она улыбается чаще Хуаниты, которая сохраняет серьезность, даже когда шутит. Снаружи доносится лай, такой истошный и разноголосый, что кажется – сцепилась целая свора. – Я была с пролетариями, она – с аристократами. А теперь обе оказались люмпенами.
Мы начинаем говорить о Майте и о Вальехосе, но незаметно переходим на преступления, творящиеся в квартале. Поначалу революционеры были здесь довольно сильны: средь бела дня проводили сбор средств и даже устраивали митинги. Время от времени кого-нибудь убивали и заявляли, что кара настигла предателя. Затем появились «эскадроны свободы», которые рубили головы истинным или предполагаемым сторонникам восстания, калечили их и уродовали, обливая кислотой. Насилие множилось и ширилось. Хуанита, впрочем, считает, что чисто уголовных преступлений больше, чем политических, и зачастую они маскируются под них.
– Несколько дней назад наш сосед убил жену за то, что изводила его ревностью, – рассказывает Мария. – А ее девери попытались представить дело как политическое и положили на тело жертвы пресловутую картонку «Сучка легавая».
– Вернемся к тому, что привело меня сюда, – предлагаю я. – К революции, которая начала разгораться как раз в эти годы. Которую начали Майта и твой брат. Первую из многих. Которая открыла историю, завершившуюся тем, в чем мы сейчас живем.
– Вероятно, великой не стала ни одна из революций тех лет, а стала наша, – прерывает меня Хуанита. – Разве все эти убийства и попытки переворотов привели к чему-нибудь хорошему? Нет. Насилие порождало только новое насилие. Разве оно что-нибудь изменило? И здесь, и в поселках сьерры, и везде царит небывалая нищета.
– Вы с ним говорили об этом? – спрашиваю я. – Майта говорил тебе про бедных, про обездоленных?
– Мы говорили о религии, – отвечает Хуанита. – Не думай, что я определяла тему разговора. Это он брал на себя.
– Да, я был рьяный католик, но – раньше, а потом освободился от этих иллюзий, – пробормотал Майта, жалея, что произнес эти слова, и опасаясь, что они обидят сестру Вальехоса. – А ты когда-нибудь в чем-нибудь сомневаешься?
– С той минуты, как встаю, и до той, как ложусь, – проговорила она. – С чего ты взял, что вера несовместима с сомнениями?
– Я хочу сказать вот что, – оживился Майта, – разве утверждения, будто католические колледжи предназначены готовить элиту, – это не бессовестный обман? Да разве можно внедрить в души детей из правящих классов евангельские принципы? Внушить им, как важно милосердие? Любовь к ближнему? Ты никогда не думаешь об этом?
– Думаю и об этом, и кое о чем похуже, – улыбнулась монахиня. – Верней сказать, мы думаем. Ты прав. Когда я вступила в орден, мы все считали, что, даровав этим семьям власть и богатство, Господь поручил им заботиться об их обездоленных братьях. Что, если правильно воспитывать этих девочек, ставших головой, они возложат на себя заботы об улучшении туловища, рук, ног. Но сейчас уже ни одна из нас не верит, что таким способом можно преобразовать мир.
И Майта с удивлением выслушал ее рассказ о заговоре, который они с подружками устроили в колледже. И не успокоились, пока не добились закрытия бесплатной школы для бедных в Софиануме. У каждой из девочек, плативших за обучение, имелась своя подопечная из этой школы. Их собственная беднячка. Ей приносили лакомства, сласти, кое-что из одежды, раз в год приводили к себе домой как бы на экскурсию, делали подарки. Иногда приезжали вместе с мамой, в папином автомобиле, иногда просто поручали шоферу отвезти рождественский кекс – панетон. Какой стыд, какой позор. Разве можно это считать милосердием? Они настаивали, критиковали, писали в инстанции, протестовали так упорно и усердно, что бесплатную школу в Софиануме наконец закрыли.
– Значит, мы не так уж далеки друг от друга, матушка, – удивился Майта. – Меня радует то, что вы сказали. Можно я приведу вам слова одного великого человека? Он утверждал, что, когда человечество покончит с революциями, нужными, чтобы уничтожить несправедливость, возникнет новая религия.
– А зачем нужна новая религия, если есть истинная? – ответила монахиня, протягивая ему пакетик с печеньем. – Угощайтесь.
– Это Троцкий, – уточнил Майта. – Революционер и атеист. Однако к проблеме веры относился с уважением.
– Вот это, насчет революции, которая высвобождает энергию народа, тоже понятно. – Вальехос пульнул камешком в пеликана. – Ты чего – в самом деле считаешь, что мой план никуда не годится, а? Или просто позлить меня хочешь?
– Нам казалось, что это чудовищное извращение… – Хуанита пожимает плечами, безнадежно машет рукой. – Но сейчас я спрашиваю себя: ну, ладно, извращение, деформация, всякое такое,
