История Майты - Марио Варгас Льоса
* * *
Во втором от угла двухэтажном доме на последнем этаже помещалась его комната – каморка три метра на пять, – заваленная книгами, журналами, газетами, разбросанными по полу и по кровати без спинки, где лежали только матрас и ворсистое покрывало. На вбитых в стену гвоздях висели несколько пар брюк, рубашки, а за дверью – зеркало и полочка с бритвенными принадлежностями. Свисавшая с потолка голая лампочка тускло освещала невероятный беспорядок, от которого комнатенка казалась еще тесней. Едва войдя, Майта стал на четвереньки и, чихая от пыли, вытащил из-под кровати выщербленный умывальный таз – предмет утвари, ценимый им, наверное, больше всего в его жилище. Туалетов в этих квартирках не было; во дворе имелись две общественные уборные и колонка, откуда соседи брали воду для готовки и уборки. Днем к ней всегда стояла очередь, но вечером никого не было, так что Майта спустился во двор, наполнил таз и осторожно, стараясь не пролить ни капли, вернулся к себе. Разделся, лег поперек кровати на спину, опустил ноги в воду. Ах, какое блаженство. Во время этих омовений он, случалось, засыпал, а просыпался на рассвете, замерзший до полусмерти, и начинал чихать. Но сегодня он не заснул. Покуда бальзам прохлады бодрил ступни, поднимаясь к щиколоткам и голеням, он думал, хоть это и не имело никаких последствий, хорошо, что кто-то напомнил ему: с революционером не должно случаться то, что случилось с этими литературоведами, историками и философами из Сан-Маркоса, революционер не должен забывать, что он живет, борется и умирает ради революции, а не затем, чтобы, чтобы…
– …оплатить счет, – говорит Мойзес. – И не спорь. Я заплачу. Верней сказать, центр. Прячь бумажник, а то растает на солнце.
Но солнца уже нет. Небо хмурится, а когда мы выходим из «Коста-Верде», кажется, что пришла зима: один из тех сырых, столь типичных для Лимы дней, когда низко нависшие, грузные тучи заносчиво грозят бурей, которая так никогда и не начнется. Получая назад свое оружие, – «Это браунинг 7,65 мм», – говорит мне Мойзес, – он проверяет, поднят ли флажок предохранителя. Потом прячет пистолет в бардачок.
– Ну, расскажи хоть, что ты нарыл, – просит он, пока его винно-красный кадиллак одолевает подъем на Армендарис.
– Сорокалетний холостяк с плоскостопием, всю жизнь проведший в катакомбах революционной теории, чтобы не сказать «революционных интриг». Априст, потом антиаприст, московит, потом антимосковит и, наконец, троцкист. По нему можно изучать все приходы-уходы, все противоречия леваков-пятидесятников. Скрывался, сидел в тюрьме, не вылезал из нищеты. Но…
– Что?
– Но житейские неудачи его не озлобили и не развратили. Вопреки своей скопческой жизни, он остался честным идеалистом. Точный портрет?
– В общих чертах, – говорит Мойзес, тормозя, чтобы высадить меня. – А тебе не приходило в голову, что в нашей стране даже скурвиться не так просто? Нужно, чтобы представился удобный случай. Многие сохраняют честь, потому что альтернативы не было. Ты не думал, как бы повел себя Майта, окажись он перед таким выбором?
– Я думаю, что он всегда вел себя так, что случай бы не представился.
– Негусто у тебя пока материала, – заключает Мойзес.
Издали доносится стрельба.
III
Чтобы от Барранко добраться до этого места, надо двинуться к центру Лимы, по мосту Рикардо Пальмы перейти Римак, в это время года жалко обмелевший, затем проследовать по Пьедра-Лиса и обогнуть холм Сан-Кристобаль. Путь долгий и рискованный, а в час пик еще и занимает уйму времени. И вдобавок демонстрирует постепенное обнищание Лимы. Процветание и благополучие, даруемые Мирафлоресом и Сан-Исидро, сменяются упадком и уродством Линсе и Ла-Виктории, но иллюзорно воскресают в центре благодаря тяжеловесным громадам банков, инвестиционных фондов и страховых компаний – между ними тем не менее притулилось пестрое множество маленьких монастырей и древних домишек, каким-то чудом еще не развалившихся, – но потом, перебравшись через реку, в районе под названием Бахо-дель-Пуэнте город превращается в пустыри, где на обочинах вспухают выстроенные из всякой дряни и строительного мусора лачуги и, чередуясь с помойками, тянутся километры трущоб. В этой Лиме, оттесненной на задворки, прежде владычествовала бедность. А сейчас есть еще кровь и террор.
На проспекте Часкис полоса теряет асфальт и обретает множество ям и выбоин, но машина смогла в облаке пыли проехать еще несколько метров среди складских помещений, лавируя между фонарными столбами, которые давно лишились своих фонарей, вдребезги разбитых местной шпаной. Поскольку я еду здесь во второй раз, то уже не допускаю неосмотрительности и не проезжаю дальше пивнушки, где застрял во время первой поездки. Тогда со мной вышло нечто трагикомическое. Убедившись, что своими силами мне из грязи не выбраться, я окликнул нескольких парней, беседовавших на углу, и попросил подтолкнуть. Они подтолкнули, но лишь после того, как приставили мне нож к горлу и пригрозили зарезать, если не отдам все, чем богат. У меня отняли часы и бумажник, сняли рубашку и башмаки. Брюки великодушно оставили. Покуда они выталкивали заглохшую машину, мы вели беседу. А часто у вас убивают? Бывает. За политику? В том числе. Как раз вчера вон там, за углом, нашли обезглавленное тело с табличкой «Стукач».
Я останавливаюсь и иду вдоль помоек, одновременно – свинарников. Их обитатели роются в кучах мусора, и от мух приходится отмахиваться обеими руками. Над всей этой мерзостью и посреди нее теснятся лачуги, выстроенные из жести, из кирпича, из цинка, а иные – из цемента, из самана, из дерева, одни недавно начаты, другие наполовину готовы, но никогда не будут доведены до конца, и все они – ветхие и древние – налезают друг на друга, все уже разрушены или разрушаются, и все заполнены людьми, которые смотрят на меня так же безразлично, как и в прошлый раз. Еще несколько месяцев назад политическое насилие затрагивало бедные окраинные районы не так мощно, как центр Лимы и ее фешенебельные предместья. Но сейчас большая часть тех, кого убили или похитили отряды революционеров, армейские части или команды контрреволюционеров, проживала в этих кварталах. Сейчас стариков здесь больше, чем молодых, женщин – чем мужчин, и на миг у меня возникает впечатление, что я не в Лиме и не в прибрежной части страны, а в какой-то деревне у отрогов Анд – крестьянские сандалии-охотас, юбки-польеры, пончо, расшитые жилеты,
