История Майты - Марио Варгас Льоса
– Если только этого офицерика, мечтающего сделать революцию, не послали сюда следом за старухой, – сказал Медардо. – И решили не врываться, а внедриться.
– Столько месяцев спустя? – спросил Майта, опасаясь затевать дискуссию, которая могла отсрочить посещение табачной лавки. – Да мы бы уже знали. Ладно, десять минут прошло. Идем?
– Надо бы узнать, почему не пришли Палларди и Карлос, – сказал Хасинто.
– Карлос, единственный из семерых, вел нормальную жизнь, – говорит Мойзес. – Он был подрядчик и владелец кирпичного заводика. И это на его деньги арендовали гараж, печатали газеты и листовки. Мы все, конечно, давали деньги, но наш вклад был мизерный. Его жена ненавидела нас люто.
– А Майта? Во «Франс пресс» он зарабатывал, надо думать, очень немного.
– И, кроме того, половину или даже больше тратил на партию, – кивает Мойзес. – Его жена, разумеется, нас тоже терпеть не могла.
– Майта был женат?
– Был. Состоял в законном браке, все честь по чести, – смеется Мойзес. – Недолго, правда. Ее звали Аделаида, служила в банке. Очень хорошенькая. Мы этого никак не могли понять. А ты не знал?
Не знал. Они вышли вместе, заперли дверь гаража, у распивочной на углу остановились, чтобы Майта купил пачку «Инки». Предложил Хасинто и Медардо и закурил сам так торопливо, что обжег себе пальцы. На проспекте Альфонсо Угарте он несколько раз глубоко затянулся, полузакрыв глаза, наслаждаясь тем, что вдыхал дым и выпускал эти облачка, таявшие в темноте.
– Теперь знаю, почему лицо этого лейтенантика стоит перед глазами, – подумал он вслух.
– Уйму времени на него ухлопали, – посетовал Медардо. – Три часа на младшего лейтенанта!
Майта продолжал, будто не слыша:
– По невежеству, по неопытности или еще черт знает почему он говорил о революции так, как мы уже никогда не говорим.
– Товарищ, я рабочий, а не интеллигент, мне такие тонкости недоступны, – пошутил Хасинто.
Он повторял эту шутку так часто, что Майта начал спрашивать себя: а может быть, товарищ Хасинто завидует тому, о чем отзывается с таким презрением? В эту минуту всем троим пришлось прижаться к стене, чтобы их не задели люди, гроздьями свисавшие из дверей автобуса.
– С юмором говорил, весело… – добавил Майта. – Как о чем-то красивом… здоровом… целебном… Мы-то с вами растеряли былой энтузиазм.
– Хочешь сказать, мы старые стали? – сказал Хасинто. – Не знаю, как ты, а я еще хоть куда.
Но Майта был не расположен шутить и заговорил сбивчиво и с горечью:
– Мы по уши погрязли в теориях, мы стали чересчур серьезны и даже грешим демагогией… Не знаю… Я вот слушал, как этот юнец распространяется о социалистической революции и, знаешь? – завидовал ему. От борьбы человек неизбежно черствеет, грубеет… А терять иллюзии – плохо. А еще хуже – что мы, товарищи, за методикой перестаем видеть цель.
Понятно ли им, что он хотел сказать? Смешавшись, Майта поспешил сменить тему. Но, прощаясь с товарищами на проспекте Альфонсо Угарте, прежде чем двинуться к себе на улицу Сепита, он чувствовал, что в голове неотступно вертится какая-то мысль. У клиники Лоайса, покуда ждал, когда появится зазор в потоке автомобилей, грузовиков и автобусов, несшемся по всем четырем полосам, он вдруг уловил ассоциацию, которая призраком бродила перед ним с прошлой ночи. Да, это был именно он, университет. Этот обескураживающий год, эти лекции по истории, литературе, философии, которые он слушал в Сан-Маркосе. И очень скоро пришел к выводу, что любовь к своему предмету, к литературным шедеврам, к великим идеям если и жила когда-то в его преподавателях, то давно умерла. Судя по тому, чему они учили и что задавали своим студентам, в головах у этих сон нагоняющих посредственностей произошла перестановка. Профессор, читавший курс испанской литературы, был, кажется, совершенно убежден: то, что написал сеньор Лео Шпитцер о Лорке, гораздо важнее того, что написал сам Лорка, а монография сеньора Амадо Алонсо о Пабло Неруде – поэзии самого Неруды; профессору истории дороже материалы и исследования по истории Перу, нежели сама эта история, а профессору философии интересней форма слов, нежели содержание идей и их отзвук в деяниях… Их культура иссохла, превратилась в тщеславную эрудицию, в бесплодный блеск интеллекта, отделенного от жизни. В ту пору он утверждал, что иного и нельзя ждать от буржуазной культуры, от буржуазного идеализма, – как могли они не отгородиться от живой жизни? – и ушел из опротивевшего ему университета: истинная культура сражалась против того, чему там учили. Неужели теперь он, Хасинто, Медардо, товарищи из РРП (Т) и из РРП просто закоснели, забурели, забронзовели? Неужели позабыли разницу между основным и дополнительным? Неужели их революционная работа, как литература, философия, история – усилиями профессоров из Сан-Маркоса, превратилась в столь же эзотерическое, недоступное пониманию непосвященных, схоластическое нечто?
Слова Вальехоса прозвучали для него как призыв: «Помни о главном, Майта. Постарайся не погрязнуть в маловажном, товарищ, не запутаться во второстепенном». Да, он ничего не читал, ничего не знал, был совершенно девственно невежественным, но имел перед ними всеми одно преимущество: революция была действием, чем-то конкретным и осязаемым, Царством Божьим на земле, торжеством справедливости, равенства, свободы, братства. Майта догадывался, какие образы рисовались Вальехосу при слове «революция»: вот крестьяне рвут цепи латифундистов, вот рабочие сами владеют станками, машинами и цехами, вот появляется общество, где горсточка богачей не жиреет за счет огромного большинства народа, – и тут его пробил озноб. Это же угол Каньете и Сепиты. Он вынырнул из глубокой задумчивости, потер озябшие руки. Мать твою! Куда же это занесло его? Что это – рассеянность? Притягательность опасности? Тайный мазохизм? Он старался избегать этого перекрестка Каньете и Сепиты, потому что всякий раз, оказываясь там, ощущал неприятный вкус во рту. Вот здесь, перед газетным киоском, резко, с визгом покрышек, который до сих пор звучит у него в ушах, затормозил в то утро зеленовато-серый автомобиль. И, прежде чем Майта успел понять, что происходит, оттуда выскочили четверо, наставили на него пистолеты, обыскали, встряхнули, затолкали в машину. Он и раньше бывал в полицейских участках, сидел в разных тюрьмах, но на этот раз все было хуже и продолжалось дольше: его впервые избили, причем жестоко, зверски. Майта в те дни опасался сойти с ума, думал о самоубийстве. И с тех пор избегал появляться на этом перекрестке – избегал из какого-то суеверия, в котором стыдился
