История Майты - Марио Варгас Льоса
– Может быть, ему и поручили внедриться. Но, по крайней мере, мы знаем об этом, и это – плюс. Знаем и в случае надобности можем принять все меры предосторожности. Если нам дают возможность проникнуть к ним, то, товарищи, негоже революционерам такую возможность упускать.
И тут нежданно воскресла тема, вызывавшая бесконечные дискуссии в РРП (Т). Есть ли в вооруженных силах революционный потенциал? Должна ли партия ставить себе в числе прочих задачу проникновения в армию, военно-морской флот и военно-воздушные силы, создание ячеек среди сухопутных войск, моряков и летчиков? Внедрять в их сознание мысль о том, что у них с рабочими и крестьянами – общие интересы? Или же продвижение теории классовой борьбы в вооруженные силы заранее обречено на провал, ибо корпоративный дух, связуя солдат и офицеров неразрывными узами, окажется превыше социальных различий? Майта пожалел, что упомянул об офицере. Дискуссия затянется на часы. Он мечтал погрузить отекшие ноги в воду. И сумел сделать это, вернувшись рано утром с вечеринки в Суркильо и радуясь, что все-таки удалось навестить тетушку-крестную. И заснул с мокрыми ногами, и ему снилось, что они с Вальехосом на рассвете бегают наперегонки по какому-то пляжу, где нет купальщиков, – может быть, в Агуа-Дульсе. И он отстает все больше и больше, а парнишка оборачивается и поддразнивает: «Давай, давай, или ты старый стал и не тянешь больше, Майта?»
– Часами, часами все это продолжалось, мы сипли и срывали голос, – говорит Мойзес, ретиво принимаясь за рис. – Например, должен ли Майта и дальше видеться с Вальехосом или же следует порвать с ним на всякий случай? И решалось это не с налету, а после тщательного анализа всех обстоятельств, причин и следствий. Следовало учесть все предпосылки, исчерпать все аргументы. Октябрьская революция, соотношение сил социалистов, капиталистов и империалистической бюрократии в мире, развитие классовой борьбы на пяти континентах, обнищание неоколониальных стран, концентрация монополистического капитала…
Он начал весело, а потом вдруг как-то скис, помрачнел. Кладет на тарелку вилку, которую поднес было ко рту. Еще минуту назад ел с аппетитом, нахваливая кухню «Коста-Верде». Спрашивал: «Интересно, сколько еще времени нам отпущено наслаждаться такой едой?» – и вдруг потерял аппетит. Неужели так действуют на него воспоминания, в которые он пустился по моей просьбе?
– Майта и Вальехос оказали мне огромную услугу, – бормочет он уже в третий раз за это утро. – Если бы не они, я и сейчас состоял бы в какой-нибудь секте, пытался продать полсотни номеров какой-нибудь газетенки, выходящей раз в две недели, хоть и знал бы, что рабочие ее читать не станут, а если станут, то ничего не поймут.
Он знаком показывает официанту, чтобы унес его тарелку.
– Что касается Вальехоса, то я уже не верил в то, что мы делали, – похоронным тоном добавляет он. – И очень ясно сознавал, что дорога, которой мы идем, будет время от времени приводить нас в тюрьму, время от времени – к высылке, а за этим последует крах, политический и личный. И все же… То, что мы делали, можно назвать движением по инерции… Ужас вызывала одна лишь мысль о предательстве, об измене. Товарищам, партии, самому себе… Ужас от возможности одним махом зачеркнуть то, на что ушли годы борьбы и чему были принесены такие жертвы, пусть даже все это оказалось ошибкой. Наверное, схожие чувства должны испытывать священники-расстриги.
Он смотрит на меня так, словно только в этот миг заметил мое присутствие:
– А вот Майта когда-нибудь впадал в такое уныние? – спрашиваю я.
– Не знаю… Скорей всего, нет, он был словно высечен из гранита. – Задумавшись на миг, Мойзес пожимает плечами. – А может, и впадал, но втайне от всех. Я думаю, у каждого из нас случались озарения, когда видишь себя на самом дне колодца, откуда не выбраться – лестницы нет. Но мы и перед смертью никогда не признаемся в этом. Да, Майта и Вальехос оказали мне большую услугу.
– Ты так часто повторяешь это, что, похоже, и сам не веришь. Или тебе это не очень-то пригодилось.
– Да, не очень-то, – вяло подтверждает он.
И в ответ на мой смех, и шуточки, и уверения в том, что Мойзес – один из немногих перуанских интеллигентов, кто сумел сохранить независимость, кто занят делом и, более того, помогает в этом своим коллегам, он обезоруживает меня насмешливым вопросом. Речь идет о «Действии ради развития»? Да, он служит Перу, и этот центр – крупнейший вклад, который он внес для страны за двадцать лет деятельности. Да, он помогал и тем, чьи книги издавал, кому добывал гранты и кого избавлял от университетского борделя. Но в отместку центр наградил его фрустрацией. Разумеется, не такой, как РРП (Т). Ему бы хотелось быть – тут он смотрит на меня, словно оценивая, заслуживаю ли я откровенности, – быть одним из них. Исследовать, изучать, писать и печататься. Осуществить давний и очень амбициозный проект, который, насколько ему известно, никак не доведут до конца. Написать экономическую историю Перу. Всеохватную и подробнейшую, от доинкского периода до наших дней. Похерен этот проект, как и многие другие академические затеи! Чтобы центр жил, надо быть администратором, дипломатом, публицистом, но прежде всего – бюрократом, причем двадцать четыре часа в сутки. Нет, двадцать восемь, тридцать. Потому что в его сутках – тридцать часов.
– Ну, не забавно ли, что бывший троцкист, в юности рвавший на куски бюрократию, сам становится бюрократом? – говорит он, пытаясь вновь обрести благодушие.
– Вопрос закрыт, – запротестовал товарищ Хоакин. – Закрыт, как вы не понимаете?
И в самом деле закрыт, подумал Майта, а, кстати, какой вопрос обсуждался? Не так давно, по вине товарища Медардо, который вздумал поставить на обсуждение роль солдатских депутатов во время русской революции, заспорили о Кронштадтском мятеже и его подавлении. Медардо считал, что это восстание в феврале 1921 года было антисоциалистическим и явилось отличным доказательством того, что у военных весьма сомнительное классовое самосознание и что доверять их революционному потенциалу – дело весьма рискованное. Товарищ Хасинто был уязвлен и ответил, что, чем говорить об их поведении в 1921 году, лучше бы вспомнить, как вели себя кронштадтские моряки в 1905-м. Не они ли первыми поднимались против царя? А в 1917-м не они ли организовывали на
