Год акации - Павел Александрович Шушканов

— С Ферм, — сказал Младший.

— Кто-нибудь остался еще?

— Нет. Последние.

Мастер кивнул и скрылся за дверью.

— Что с нами будет? – тихо спросила Сельма, Младший не узнал ее голос.

— Отправят в убежище с остальными, — ответил он.

— Что с нами будет? – повторила Сельма, после долгой паузы. — Что с нами будет?

Прошел почти час, но за ними никто не пришел. Младший развел огонь. Нашел засохший кусок сыра и несколько сухарей, и они немного перекусили, греясь у печи. Вряд ли хозяин мастерской стал бы возражать.

— Смотри, если разогреть сыр на огне, он становится вкуснее, — сказал Младший.

Сельма улыбнулась и вдруг заплакала.

— Ну, что ты. Все будет хорошо, — Младший неуклюже сграбастал ее рукой и укрыл плащом. — Слышишь меня? Все будет хорошо!

Они просидели так еще четверть часа, глядя на догорающий огонь. А потом открылась дверь, резко, словно выбитая с плеча.

— Младший!

Старик стоял на пороге, почти совсем седой. От былого благородства и выдержанности не было и следа. Он стоял, вытирая жидкие слезы по перепачканному лицу.

— Папа.

Пруст обнял его так крепко как мог, а затем так же крепко обнял Сельму.

— Дети. Вы живы!

— Папа…

— Я заберу вас во второе убежище. Это выше в скалах. Как мне вовремя сообщили, что вы здесь, я был уже на половине пути к укрытию.

Пруст снял мокрый плащ и подсел ближе к огню.

— Что сейчас происходит там? — Сельма кивнула в сторону окна, из-за которого раздавались командные крики.

— Формируют и вооружают отряд, — на лице Пруста мелькнула злорадная улыбка. — Они проберутся с запада и вырежут всех головорезов Старосты, всех до одного, прямо в их окопах за рощей. Может через пару дней все закончится, а потом мы худо-бедно наладим быт. Возможно, даже вернемся на Фермы.

Пруст вдруг спохватился и осмотрелся по сторонам.

— А где Марк? Гримм, Курт? Они не с вами?

— Ты видел их?

— Несколько дней назад на Заставе. Мне едва удалось выбраться оттуда живым. С ними все в порядке, по крайней мере, было.

— Они шли сюда?

Пруст растерянно пожал плечами.

— Возможно. Я не знаю… Нам нужно уходить!

— Папа, а где Лев?

Пруст помрачнел и сокрушенно покачал головой

— Льва нет, сынок. Льва больше нет. Пойдем, пора идти.

Младший подхватил со скамейки плащи и попытался встать на ногу, но тут же повалился обратно. Сельма едва успела подхватить его за плечо.

— Мы понесем, — сказал Пруст. — Давайте погасим огонь и уйдем отсюда. Тут небезопасно.

— Что это?

Издалека донеслись громкие раскаты, а затем раздался оглушительный взрыв. Лопнуло, как мыльный пузырь, окно, обдав их лица осколками и пылью.

— Младший! – кричала Сельма. Но Младший никак не мог подняться, вдруг потеряв опору. Он упирался во что-то мягкое и не мог определить на ощупь в облаке пыли и дыма, что это.

— Младший!

Ее крик заглушил новый взрыв.

***

Курт едва чувствовал свои ноги. Он карабкался по холодным камням, держась за бок, стараясь унять боль в сломанных ребрах. К несчастью для Ру, он остался жив и точно знал, где находится.

За долиной острых камней лежал снег, который он тоже не чувствовал. Шаг, еще шаг.

Сюда еще не добралась вода, но яростно свистел ветер, заглушая гул от Ничто – границы, где их мир встречал неизвестное гиперпространство. Ветер поднимал в воздух целые вихри мелкого ледяного снега и швырял их вниз, заметая долину. Гигантская трещина в пространстве протянулась вдоль горизонта, который можно было потрогать рукой. Тут пульсировала, словно механическое сердце, странная машина пустоликих, от которой изредка ударяли в стену серого пространства длинные молнии, открывая на мгновение мелкие окошки. Она ощупывала гиперпространство в поисках мира пустоликих.

— Привет! – сказал ей Курт и тяжело повалился на землю, прислонившись спиной к пульсирующей машине.

Где-то тут, среди множества проделанных окон, путь к сестренке. А еще окно в мир-океан, из которого хлещут потоки воды и на ледяную звезду, от которой надвигается стена, сокрушающего все живое, холода.

Слишком мало времени.

— Ру, не знаю, где ты настоящий, но та тварь, что притворилась тобой, совсем не умеет играть в стрит.

Курт поднял с земли огромный камень, морщась от боли. На мгновение ему показалось, что он видит перед собой Джерома Верна в темном пальто, стоящего прямо перед ним в ледяной буре. Джером покачал головой и исчез. А потом из снега выплыла фигурка в легком платье.

— Кристи.

Она молчала и улыбалась, смотря на него огромными глазами.

— Кристи. Я знаю, что ты мне кажешься. Но хорошо, что ты пришла.

Курт едва держался на ногах, а перед глазами плыли темные пятна.

— Я хотел сказать тебе, что очень тебя люблю. И, прости.

За мгновение до того, как провалиться в темноту, Курт увидел, как камень впивается в корпус гудящей машины, как мнется тонкий металл, и разлетаются в воздухе обломки скользящего вдоль оси диска. Как молнии в последний раз ударяют в серую гудящую стену и затягиваются разломы в ней. А потом, как надвигается на него ледяная, но такая мягкая перина снега, и он безмятежно летит в нее целую жизнь.

***

Тишина. В ней только журчание воды и тихий шорох стихающего ветра. Марк покинул фермы только когда понял, что никого не осталось. Он долго ходил по дому, переоделся в чистую одежду, пообедал найденными остатками ужина и за много дней впервые спокойно поспал. Он спал почти шесть часов, пока холод из открытого окна не разбудил его. Дом пустовал, но все же оставался домом, родным и надежным. Наверху в сохранности стояла на полочке его коллекция речных камней.

За окном был серый день, шел дождь, а окно наверху яростно стучало ставнями под порывами ветра. Внезапно ему стало страшно в пустом доме и, схватив теплую куртку, он выбежал во двор под виноградный навес.

В сарайчике дяди Виктора все было на своих местах, кроме плаща, исчезнувшего с вбитого в стену гвоздя. Марк присел на лежак, обвел взглядом маленькую комнату, забитую мутными бутылями. Без дяди Виктора тут было неуютно, но не так страшно, как в пустом доме. Марк порылся за старым шкафом, под лежаком и, наконец, выудил,