Год акации - Павел Александрович Шушканов
Уже месяца два как Ру аккуратно, но настойчиво подбивал меня на маленькое преступление – аккуратно вытащить из кладовки дяди Виктора маленький кувшинчик с медовым напитком. И раз за разом я придумывал все новую отговорку. Почему-то я был уверен, что дядя не откажет мне в глотке своего варева для старших, стоит лишь попросить, но мысль о воровстве была очень неприятна. Ру же просто бредил идеей попробовать недоступный мед, и каждый раз фантазировал по поводу его вкуса. Он был то соленым, то нестерпимо сладким, то кисловато-терпким в зависимости от рассказа и слушателей. Одно оставалось неизменным – Ру частенько хвастал тем, что лично выпил не меньше литра сладкого (кислого, соленого, горького) меда дяди Виктора, а вечером упрашивал меня раздобыть хотя бы глоток.
Сам же я не проявлял к творчеству дяди подобного интереса, отчасти и потому, что от тяжелых паров, витающих в теплом воздухе сарайчика, всегда немного кружилась голова.
— Пойдем-ка на улицу, академик. Звезда сегодня особенно яркая —посмотрим.
Звезда сияла над крышей дома, словно выплыла из печной трубы. Только это иллюзия. Положение звезды на небе всегда неизменно, только солнце восходит и заходит, скользя по горизонту и закатываясь за него. В свете звезды вились какие-то насекомые. Дядя Виктор пускал дым в холоднеющий воздух.
— Никогда не кури трубку, академик, но мёда производства дяди Виктора можешь попробовать… лет через шесть.
Я молчаливо пообещал.
— Дядя, а ты помнишь основание? Ты же старше отца.
— Да как сказать… лет на пять. Что, дружище Гримм задал доклад на дом? – хохотнул дядя.
Я кивнул.
— Забудь. Посмотри лучше на звезду. Когда-нибудь, я сооружу телескоп, и мы посмотрим на нее поближе прямо с крыши моего сарайчика и разглядим каждую точку на ней, каждое пятнышко. Ты знал, что на звездах тоже бывают пятна?
— На звездах? – переспросил я.
— Ну, солнце тоже звезда. Так что их две вроде как.
— Угу, — согласился я. — Ну а основание то ты помнишь? Сколько тебе было тогда?
— Ты становишься любопытным, Марк. Отцу это не понравится.
— Уже не нравится.
— Основание было очень суматошной штукой. Разруха, потери, голод, болезни. Лучше всего этого не знать, а тому, кто знает — забыть. Не даром ведь в школе этого не изучают, — он подмигнул мне. — Но если уж Гримм задал такое на дом, то явно у старика совсем поехала крыша.
Я хихикнул.
— В общем, через год-полтора все утряслось, и мы зажили хорошо.
"И от тебя никакого толку, дядя", — подумал я, а вслух спросил:
— А ты слышал, когда-нибудь о семьях, которые владели землей, но потом потеряли ее?
Но больше дядя Виктор не сказал ни слова.
На Фермы опустилась ночь и та странная тишина, которая бывает перед восходом и в первые часы после заката. Солнце исчезло за горизонтом, где-то очень далеко на севере заколыхался темный лес. Ветер принес запах сырости и первого холода с северных земель, оттуда, где в низинах и оврагах уже начал собираться туман, призрачной пеной заполняя лес, в который никто не ходит. Здесь на приграничной ферме наступление ночи ощущалось совсем не так как в центре поселка. Там был свет факелов и прохожие на улице, приветствующие друг друга приподниманием шляпы, хозяева домов, зажигающие фонари у ворот, чтобы прохожие могли спокойно добраться до дома. Там были сотни запахов: свежего хлеба, компотов, жареного мяса, заполнявшие пространство между домами, из которых раздавался звон посуды и ложек. Там был лай редких собак за высокими заборами и шипение дерущихся кошек на деревьях. И, конечно, обиженное хныканье детей, которых прогоняли с улицы. Еще пара часов и огни погасят, ворота закроют, покормят скот, и дома один за другим погрузятся в сон до самого морозного утра. Тут же, на севере, ночь начиналась с тишины и тревоги. Неприветливая степь и мрачный лес, начинавшиеся сразу за оградой, становились еще более жуткими, хотя, они и днем не внушали радости. Оттуда веяло отчаянием и страхом. Там было опасно, совсем не так, как на родных и обжитых фермах.
Я фантазировал о том, что однажды, став главой семьи Китс, я возведу забор не меньше чем в три с половиной метра и построю псарню на самой границе. Все это отказывался делать его отец, ссылаясь на дороговизну и, что было чаще, слишком преувеличенную опасность северных земель. Но при этом сами северные земли упоминал почти шепотом. Я же попросту боялся этой темноты за оградой, которую охраняло чучело на шесте, и мечтал жить в центре, среди света факелов и домашних запахов.
«Ты не понимаешь, — говорил отец, — это большая честь и редкая возможность – жить на границе. Этого не нужно бояться, этим нужно гордиться, Марк. Спокойствие и безопасность, о которых ты мечтаешь – обеспечиваем мы, и это знают и ценят все семьи Конфедерации. Когда-нибудь ты вырастешь и поймешь». Но я рос и не понимал. На самом деле, я просто боялся за отца и за свою маленькую семью, особенно во время еженедельных дежурств, когда отец проходил с ружьем вдоль северной границы по ту сторону забора и осматривал укрепления. Через три дня его сменял дядя Виктор. Остальные дни дежурили старшие из семей Борхес и Блок, которые так же жили на северной границе, но несколько дальше к западу.
Я съел бутерброд с холодным мясом, качая ногами на краю крыши. Внизу прошел отец и помахал нам рукой.
Холодало. Я еще четверть часа просидел на крыше, смотря на звезду, а затем побрел домой.
***
Понедельник был странным днем. Занятия начались как обычно с урока по животноводству, на который Ру не пришел, а учитель Гримм ни обмолвился ни словом о моем бегстве из-под наказания за испорченную карту. Сама карта с тем же темным пятном близ фермы Остин, висела над доской. Гримм то и дело поправлял очки на носу и рассказывал урок тише, чем обычно и спокойнее, почти
