Год акации - Павел Александрович Шушканов

— Именно так, умник, — отозвался дед. — А теперь в кровати и спать. Живо!

Дети попадали под свои одеяла и попросили Кира не гасить лампу. Кир забрался к себе наверх, прихватив стакан воды, и стало тихо.

За окном стояла глубокая тьма. Только вой собак разносился в ночи.

Старик вылил остатки меда в кружку и, прежде чем осушить ее, тихо произнес:

— Упокой Господь твою душу, бедолага Китс. И будь ты проклята, гадина Ли!

И погасил лампу.

***

В руке Ру была зажата кость, истлевшая, обгрызенная тысячами насекомых, с обрывком ткани на том месте, где должна начинаться кисть. Ру заворожено держал ее и разглядывал, не в силах отбросить от себя.

Марк смотрел в глубину колодца, где мерцал фонарь.

Страшной грудой в его углу сбились лохмотья, напоминающие сильно истлевшие остатки фермерской куртки. Под ними что-то белело, но рассмотреть было невозможно. У самого фонаря бурлила маленькая лужа, то касаясь старого сапога, выглядывающего из-под лохмотьев, то отступая.

Вновь задул сильный ветер, прямо из глубины, взъерошив волосы на голове Марка и обдав его волной холода и страха. Фонарь погас. Держащая его веревка медленно падала вниз.

— Пора убегать отсюда, — сказал Ру, откидывая кость. Холмик возле его ног подсказывал, что там еще не одна страшная находка.

— Что же здесь все-таки произошло? – спросил себя Марк, оглядываясь.

— Думаю, этого мы не узнаем никогда, — отозвался Ру из темноты.

Марк смотрел на колодец, понимая, что больше никогда не сможет заставить себя взглянуть в него. Оттуда струился едва заметный ровный свет, совсем не похожий на свет масляной лампы. За мгновение до того, как погас фонарь, ему показалось, что он заметил маленькую дверь в стене на самом дне колодца, наглухо закрытую. Вполне возможно, что это только игра света на стене и его фантазии. Заглянуть и проверить он не мог. Не хотел. Боялся. Бывают моменты, когда лучше не делать некоторых вещей и это был как раз тот момент.

Марк поднял Ру с земли, и они побежали по ковру из листьев прочь из Тихой рощи, хранящей свои страшные секреты, которые, как и ворох прелых листьев, лучше не ворошить.

— Ну и влетит нам за лампу, — сказал Ру.

Глава 7. Поместье Кларков

Морозное утро Курт Остин встретил в поле, перегоняя скот на новое пастбище, до этого огороженное проволочным забором. Все одиннадцать коров послушно переходили в новый загон, в котором еще была сочная густая трава. Обычный утренний туман клубился в их полях, а иней облепил его шляпу и сапоги. Куртка была вымазана липкой, но уже подмерзшей грязью.

Курт закрыл двери загона и посмотрел на часы (он был одним из шести счастливых обладателей наручных часов во всей Конфедерации). Бессонная ночь подходила к концу, и начинался бессонный день, но он рассчитывал подремать пару часов перед тем, как мороз окончательно спадет, и нужно будет отправляться косить траву.

Зайдя в дом с черного входа, он разулся и тут же столкнулся с сестрой.

— Куда собралась без куртки?

— Там скоро будет тепло.

— Не верится мне в твое «тепло». Оденься!

Он чмокнул сестру в макушку и помог повесить на плечо школьную сумку.

— Увидишь Китса и Милн, привет им от меня.

— Обойдется, — буркнула Кристи, непонятно кого имея в виду, и скрылась за дверью.

В доме было тепло. Еще с вечера Курт протопил камин в зале, а деревянные стены не пускали мороз. Наверху в маленькой комнате была расстелена постель с теплым пуховым одеялом, а под ней стоял свернутый мешок с теплыми вещами и бутылью масла. Там же лежала старая масляная лампа. Курт добавил к ним еще пару стянутых из кладовки свечей. Всё это добро предстояло отнести к дальней оконечности пастбища и припрятать в стогу сена до следующего ночного дежурства.

Внизу послышались тяжелые шаги отца, а потом его раздраженный голос.

— Курт!

Вздохнув, Курт скинул куртку и спустился вниз.

— Доброе утро, папа.

— Вижу, ты успел перегнать скот на новое пастбище. Не забудь до обеда закрыть два освободившихся, — господин Остин опустился за стол и налил себе горячий отвар из сладкого корня. — Сегодня у тебя урок с господином Гриммом. Что будете проходить?

— Диалект мануфактурщиков.

Отец одобрительно кивнул.

— Хорошо. Такие знания нужны, особенно если ты будешь членом Совета. И сосредоточься на географии. В этом году нас ждут новые перемены. Пруст хотят опротестовать результаты переноса их южной границы. Если Совету не удастся уладить спор, то будет торговая война. А вот нам это, сын, выгодно – помимо нас, только Пруст пытаются приторговывать мясом и действуют нечестно, занижая цены.

— Они нарушают Второе торговое соглашение, — сказал Курт, пытаясь стряхнуть наваливающуюся дремоту.

— Именно. А сколько их всего?

— Четыре, папа. Первое является частью Земельного соглашения второго года и устанавливает правила засева злаковых. Второе четвертого года устанавливает правила торговли мясом и живой птицей и передает монополию семье Остин в обмен на обязательство не выращивать зерно и хлопок. Третье…

— Хорошо, сын. Передай господину Гримму мою благодарность за хорошую работу. И еще вот что, я заказал тебе костюм на мануфактуре и хочу, чтобы ты съездил завтра и померил его. Никаких обвисших плеч и неровных швов быть не должно, проследи, я отдал немало. Сейчас можешь поспать два часа. Ступай.

Курт кивнул, но в дверях, вдруг вспомнив о завтрашнем дне, обернулся.

— Отец, завтра я хотел пригласить гостей. Это Марк Китс и Ру Милн. Ты должен их помнить.

Господин Остин нахмурил густые брови.

— Китс… да-да, хороший способный парень. А у этого Милн есть перспективы, кроме того, что он игрок, причем не очень удачливый?

— Полагаю, что да, пап. Он Милн, это о многом говорит.

Остин кивнул. У семьи Милн было славное прошлое.

— Хорошо. Пусть предупредят родителей сами – мне некого послать с вестью. И не забудь – сначала мануфактура. Кстати, ты не забыл, что во вторую субботу большой праздник в честь венчания Мари Борхеса и Александра Блока, и мы приглашены. Приведи в порядок лучший костюм и будь готов выглядеть достойно семьи Остин.

— Хорошо, папа. И еще кое-что.

Остин удивленно и недовольно взглянул на сына.

— Что же это?

— Сегодня было особенно холодно утром. Каждая ночь холоднее предыдущей, и я боюсь, что…

—