Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин

Я вышел на середину Темерницкого моста и взглянул на город. Пустынная набережная убегала вдаль. Спускались к реке стеклянные громады бизнес-центров. Катил свинцовые воды Дон. Справа желтели портовые краны. За ними в дымке виднелась чаша «Ростов Арены».

За спиной протянул локомотивный гудок. Шершавый ветер зашуршал над ухом, будто заговаривая. И незнакомое вокруг — вдруг стало знакомым, далекое — близким, а непонятное — понятным.

Я прошел немного по эстакаде и спустился вниз, в город. Узкие улочки пестрых магазинчиков подхватили меня и понесли к центру.

Возле Ростовского цирка я сел в автобус. Мне хотелось посмотреть на район, где прошел первый год моей жизни.

К обеду немного распогодилось. Из-за серых осенних туч выглянуло бледное солнце. Заблестели мокрые тротуары. Из подъездов сонных пятиэтажек стали появляться мамочки с колясками.

Район, в котором я оказался, представлял собой нечто среднее между городом и деревней. С одной стороны улицы расположилась новенькая многоэтажка, облепленная со всех сторон осиными гнездами балконов. С другой — плотной цепью выстроился «частный сектор».

Я зашел в небольшой магазин на перекрестке и купил блок сигарет, потом огляделся и направился в глубь квартала.

Общежития, в котором раньше жили мои родители, больше не было. На его месте построили торговый центр. Зато мне удалось отыскать тот самый роддом, в котором я появился на свет.

Мама много раз рассказывала мне эту историю… Схватки начались еще днем, когда папа был на работе. Соседи вызвали скорую, и маму увезли рожать.

В родильном отделении несколько раз отключали свет, и каждый раз все очень пугались. В те дни вовсю шла война в Чечне, и еще свежа была память о событиях в Буденовске и Кизляре.

— Вот, еще один казачок! — улыбнулась принимавшая роды врач, когда все закончилось. — Представляете, одни пацаны сегодня идут! Как будто чувствует Господь… И наших мальчиков нам обратно возвращает…

Передав меня матери, женщина резко отвернулась, вздрогнула всем телом и спешно вышла из палаты. Потом только мама узнала, что у врача в тот день на войне убили сына.

* * *

Наше подразделение прибыло в Донецкую область под самый Новый год. От командования поступило предписание разместить нас в бывшей студенческой общаге на окраине города.

Парни вылезли из машин и принялись обустраиваться. Офицеры в честь праздника дали нам немного свободы и разрешили накрыть новогоднюю поляну. Мы выбрали несколько человек, которые по-быстренькому сгоняли в магазин за «ништяками». Ну, и водочки, само собой, немного прихватили.

— Да-а, — сказал Вениаминыч, — ну и годик выдался… Давненько такого не было!

— Ну, хотя бы встречаем не в окопах, — хохотнул Хриплый, — уже хорошо!

— Давайте, пацаны! За победу! Чтобы следующий Новый год мы все отпраздновали дома!

Мы выпили беленькой. Закусили. По телевизору началось новогоднее обращение Президента.

— Смотри-смотри! Щас опять скажет, что этот год был непростым! — усмехнулся Граница.

— Тихо, пацаны! Дайте послушать, — попросил Бас и прибавил звук.

Президент стоял в окружении бойцов СВО и спокойным, уверенным тоном поздравлял страну с Новым годом. Он еще раз напомнил о причинах, по которым пришлось начать боевые действия, и поблагодарил всех, кто ежедневно вносит свою лепту в непростое дело защиты Родины. Закончил Президент, как водится, трогательными словами о семье и любви к близким:

«…Встречая Новый год, — сказал он с улыбкой, — все стремятся порадовать близких, согреть их вниманием и душевным теплом… Друзья, сейчас самый подходящий момент, чтобы оставить в прошлом все личные обиды и недоразумения, сказать самым дорогим людям о своих нежных чувствах…»

Новогоднее обращение закончилось. На экран вывели Спасскую башню, и куранты принялись отсчитывать последние секунды уходящего года.

Обычно в этот момент уже открывают шампанское. Но мужики даже не шелохнулись. Каждый думал о своем.

— Извините, парни, мне нужно отойти! — прервал тишину Граница.

— Да, мне тоже, — поддержал его Бас.

— И мне, — согласился Хриплый.

Они вышли в коридор, на ходу вытаскивая и включая мобильные телефоны.

Я задумался, и вдруг мне очень сильно захотелось позвонить Машке.

«Пофиг, что она такая стерва и даже не пришла меня проводить! Пофиг, что она обозвала меня дураком! Пофиг, что за все время учебки она ни разу не позвонила и не написала! Пофиг!»

Я достал из кармана мобильник и тоже вышел в полумрак коридора. Со всех сторон доносился тихий шепот. Прижав черные квадратики к уху, солдаты поздравляли с праздником самых любимых и дорогих.

Мне удалось найти укромное местечко у одного из дальних окон. Быстрыми движениями пальцев я набрал заученный наизусть номер.

— Алло! Маша?! Маша?! — прошептал я в трубку. Ответом мне были лишь короткие гудки. Занято.

Я сбросил вызов и устало взглянул в окно. Высоко-высоко в небе сияли крупные звезды… Я смотрел на звезды, а звезды смотрели на меня сверхточными камерами американских спутников наведения.

Талгар

Лидия Довыденко

Стоя в очереди на регистрацию на самолет в Шереметьево в иркутском аэропорту, я не могла отвести взгляда от стоящих впереди двух мужчин в камуфляже. Они бросались в глаза, эти два человека с толстыми рюкзаками за спинами, и напоминали о неутихающей тревоге за ход спецоперации.

Ближе ко мне стоял мужчина лет сорока пяти, среднего роста, худощавый, такой ладный, подтянутый, такой наглаженный и ухоженный, и мой тончайший нюх, которым наделила меня природа, уловил запах хорошего мужского парфюма, а на лице его читалась плохо скрываемая печаль. «Возвращается из отпуска поле ранения, был дома», — не сомневаясь, подумала я. Сразу было видно по коричневому загару на лице и руках, по сдержанности движений, еще не сошедшей с лица грусти недавнего прощания с семьей, что летят они «за ленточку».

После регистрации я потеряла из виду пассажиров, с которыми должна была лететь в одном самолете, и огорчилась, потому что хотелось сказать какие-то добрые слова.

Заняв свое место в самолете, я увидела, что один из этих воинов получил место рядом со мной, и обрадовалась.

Устроившись, пристегнув ремень, он достал из кармана смартфон, включил видеосвязь. Мне было неудобно слушать беседу, тем более что говорил он предельно тихо, я отвернула голову к окну, но все же краем глаза успела заметить симпатичную женщину лет сорока со светлыми волосами до плеч, которая зажигала дрожащими руками сигарету, сидя за столом. И этого секундного взгляда мне было достаточно, чтобы понять горе и отчаяние этой женщины, отправившей любимого мужа на войну. У меня тоже глаза наполнились слезами. Говорил он очень тихо, тем более что в салоне самолета стоял