По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
Когда этот варшавский богач появился в отряде, вид у него был совсем не богатый: потертый защитного цвета костюм, польские сапоги с высокими задниками, серозеленая засаленная кепка; на полном, слегка обрюзгшем лице — рыжие английские усики под самым носом и густая, давно не бритая щетина. Никто бы не обратил на него внимания, но он сам, напуганный обрушившимися на него бедами, не понимая еще толком, куда попал, дрожа за свою жизнь, бросился к командиру.
— Спасите меня, пане начальник! Я вас отблагодарю… Вы не верите?.. Я вам — что хотите… Не верите?
Воровато оглянувшись, он перешел на таинственный шепот.
— Вы не обращайте внимания на мой вид. У меня — золото. Пятнадцать килограммов, почти пуд!.. Не верите?.. А это что?.. — Вытащив откуда-то из-под мышки, он показал Николаю Парамоновичу золотую монету. — Спасите меня, пане начальник, я вам — килограмм… три… пять килограммов, пане начальник. Вы богатым человеком будете. Сможете в Америку уехать. Что?..
Задохнувшись от своей собственной щедрости, Гараскин умолк, и трудно было разобраться, действительно ли он богач или просто рехнулся в гитлеровском концлагере. Конищук улыбнулся и сказал:
— Живи. Кто тебя трогает?
Гараскин понял, что ему ничто не грозит, успокоился, прижился в отряде. Привык. Партизаном он, конечно, не стал. Позднее выяснилось, что золото у него действительно есть: несмотря на все мытарства, ему удалось сохранить пятнадцать килограммов драгоценного металла и зарыть их где-то в лесу, в месте, известном только ему одному.
С организацией цивильного лагеря Гараскина перевели туда. А когда начали собирать деньги и ценности на партизанскую эскадрилью, капиталист расщедрился на двадцать долларов. Конищук напомнил ему о пяти килограммах.
— Вот и давайте их пожертвуем на хорошее дело.
Гараскин удивился.
— С ума вы сошли — отдавать золото большевикам! Мы его сбережем. Вы богатым человеком будете, сможете магазин открыть. Мы с вами в Америку уедем.
— Опять в Америку! Что вам далась эта Америка!
— Странно! Тут все разрушено, там все цело.
— Значит, надо восстанавливать.
— Пускай восстанавливают мужики, а у нас с вами — золото.
Никакие доводы не могли его убедить; он просто-напросто не понимал, как можно жертвовать большие суммы на общее благо. Николай Парамонович махнул на него рукой и доложил мне. Я поручил батальонному комиссару Миснику разобраться в этом деле и добиться, чтобы капиталист поступился частью своих богатств. Но тот и слышать ничего не хотел.
— Хватит! Я Пилсудскому помогал, я Смиглы помогал и ничего с этого не имел; все пошло прахом. Можете меня расстрелять, можете меня повесить, что мне с такой жизни!
Мысль о том, что он должен быть благодарен кому-то за свою дважды спасенную жизнь, нисколько не смущала его. Наоборот, теперь он искал спасения от своих спасителей. С Конищуком не удалось; он попытался теми же пятью килограммами золота соблазнить Макса, и тоже безуспешно; заговаривал с другими партизанами, сманивая их ехать в Америку и обещая за помощь в этом деле все те же пять килограммов золота. Видно, как волка ни корми, он все в лес смотрит. В конце концов дошло до того, что Гараскин стал как бы внутренним врагом в нашем лагере, агитатором против общего нашего дела. Польскому помещику, принимавшему деятельное участие в борьбе с гитлеровцами и нередко бывавшему в наших лагерях, Гараскин говорил:
— Не понимаю, что вас толкает связываться с большевиками! Я живу у них только потому, что мне деваться некуда, а вы независимый человек, имеете положение в обществе. Не понимаю…
Пришлось нам избавиться от варшавского капиталиста… А золото его так и лежит, наверное, до сих пор зарытое где-то в Волынских лесах.
* * *
Партизанская эскадрилья будет — мы в этом не сомневались, — но когда? А взрывчатка нам нужна сегодня… И снова мысль обращается к снарядам Павурского полигона, к неразорвавшимся авиабомбам, которые мы находили в лесу. Какие запасы тротила хранятся под их стальной оболочкой! Как бы его достать? Надо что-то изобрести — ведь снаряд так просто не распилишь и не расколешь.
В феврале, не имея еще определенных планов, но твердо уверенный, что взрывчатку из-под стальной оболочки снарядов мы добудем, я собрал командиров отрядов. Прежде всего необходимо выяснить, где еще имеются запасы этой взрывчатки… Конищук доложил, что в Сафьяновском лесу обнаружено артиллерийское имущество разоруженной в 1939 году польской армии; Борисюк и Сериков нашли снаряды, зарытые около Маневичей, Данильченко — в Киверецком районе; Бельтюков видел в окрестностях Рафаловки несколько неразорвавшихся немецких авиабомб.
Все это надо было собрать в одно место, пока фашисты не догадались и не уничтожили этих запасов взрывчатки. Оказалось, что Конищук со своим заместителем Выборновым принялись уже за перевозку снарядов с Павурского полигона. Это было не так-то легко. Снаряды были разбросаны по всему полигону, зарылись в песок, примерзли, заледенели. Их приходилось разыскивать, откапывать, и при малейшей неосторожности они могли взорваться.
Заместитель командира отряда В. Н. Выборнов
Выборнову помог в этом деле Пономарчук, служивший до войны подрывником здесь же, на полигоне. Он знал, где должны были оставаться неразорвавшиеся снаряды. Приводил. «Вот здесь копайте». Показывал целые кучи снарядов, приготовленных к взрыву и невзорванных. Все это свозилось в определенное место в лесу, около лагеря Конищука. Здесь устроено было нечто вроде партизанского артиллерийского склада прямо под открытым небом, между сосен.
Я решил, что, если Выборнов взялся за дело, пусть и продолжает им заниматься, только в более широком масштабе. Дело нелегкое, но я знал, что он справится. Лейтенант Выборнов в самом начале войны был тяжело ранен — пришлось ампутировать правую руку. Эвакуироваться не успел, но сумел избежать плена. Залечив рану, собрал несколько военнослужащих и партизанил вместе с ними. Осенью 1942 года встретились они с одной из наших боевых групп. Командир ее предложил спутникам Выборнова присоединиться к нам, а самого его отказался принять. Больше того: разоружил (отобрал наган), сказав: «Куда нам тебя без руки? Иди живи в деревне». Это было жестоко, оскорбительно, и объяснить это (но не оправдать) можно только крутым характером, горячностью и торопливостью молодого командира, не подумавшего как следует над своими словами и над своим поступком. Выборнов тоже показал свой характер — он не уступил. Вслед за группой явился он в наш лагерь, рассказал о себе, о своей борьбе с фашистами,
