По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

— Украинец. Каменец-подольский.　

Разговор наладился: и деловой — о наших отрядах, об условиях работы, о фашистах — и просто товарищеский, потому что, несмотря на недавнее знакомство, нашлись у нас общие интересы и общие друзья. Но все время чувствовалось, что это разведчик, что интересуют его, главным образом, немецкие гарнизоны, дороги, настроение жителей. Упомянул он между прочим, что сегодня день рождения комиссара соединения Семена Васильевича Руднева, и Сидор Артемьевич, кажется, задумал торжественно отметить это событие. Я уже много слышал о ковпаковском комиссаре и поэтому сказал:　

— Надо отметить, по всем правилам надо.　

А через несколько минут в комнату вошел кто-то. Я сидел спиной к двери, Вершигора увидел его раньше меня, поднялся и отрапортовал:　

— Прибыл командир местных отрядов Бринский.　

Я тоже встал.　

— Здравствуйте, — сказал вошедший. — Руднев.　

Так вот он какой: высокий и стройный, с хорошей военной выправкой, румяный и черноусый, моложавый для своих сорока с лишним лет.　

Первый разговор наш был недолгим. Руднев спрашивал, я отвечал. Врезалась в память мелочь. Когда на вопрос о своей довоенной специальности я назвался бывшим политработником, Семен Васильевич поднял брови.　

— Комиссар? Но почему бывший?　

— Теперь приходится быть командиром.　

— Ну и что же? Комиссар остается комиссаром.　

Вместе с Рудневым пошли мы к Ковпаку и встретили его у калитки дома, где он жил. Сидор Артемьевич говорил что-то тому самому корреспонденту, с которым мы встретились на заставе.　

Ковпак выглядел старше Руднева: морщины разбежались по его подвижному смуглому лицу, клинышек бороды был густо посыпан сединой. На голове у него — лихо заломленная островерхая папаха, на плечах, внакидку, кожух, крытый мадьярским шинельным сукном.　

— Вот и дядя Петя, — сказал корреспондент.　

Ковпак взглянул, слегка прищурившись, словно оценивая, и глаза у него оказались неожиданно для меня веселыми и необыкновенно молодыми.　

— Здравствуйте. Очень кстати… Вот вы пришли вместе с Семеном Васильевичем, а поздравить его, наверно, и не догадались.　

— А в чем дело? — Я притворился, что ничего не знаю, и мне тоже стало весело.　

— Так ведь он же именинник.　

Я поздравил. А Ковпак уже шагнул на крылечко.　

— Идемте в хату, потолкуем.　

Корреспондент сразу заторопился куда-то, а мы с Рудневым пошли за Ковпаком.　

В крохотной кухоньке от русской печи повернулась к нам женщина средних лет с раскрасневшимся лицом. Сидор Артемьевич сказал:　

— Вот наша хозяйка. Познакомьтесь.　

Она поставила ухват и вытерла руки о передник.　

— Добрый день.　

— Готово, няня? — спросил у нее Ковпак.　

— Зараз.　

В комнате за большим столом, на котором уже расставлены были миски, кружки и кое-что из снеди, сидели двое: начальник штаба Базыма и завхоз Павловский. Они набросились было на меня с расспросами, но Ковпак остановил их, сказав, что сначала мы отпразднуем день рождения комиссара, а уж потом займемся делами.　

Я увидел, что празднество всерьез, и, пользуясь минутами, пока рассаживались и переставляли что-то на столе, выскочил на крыльцо. У квартиры, отведенной для наших командиров (она была недалеко), топтался Логинов. Я окликнул его.　

— Петр Михайлович, принеси-ка баночку, там у нас в санях. Знаешь?　

Он принес бидон со спиртом. Когда я появился с этой посудиной в комнате, Ковпак весело крякнул:　

— О-о, це гарно! Це ж треба додуматься. — И, прищурившись, добавил: — Ой, и хитрый же. Он знал, к кому идет в гости. Он знал, что у Семена Васильевича праздник.　

Все засмеялись. Кроме тех, кого я уже упоминал, подошли Сыромолотников — уполномоченный ЦК и сын Руднева — Радик, рослый красивый парень лет восемнадцати. А на столе появилась большущая макитра вареной картошки, так и дышавшей паром, и партизанская хозяйка, принесшая ее, торопила:　

— Кушайте, а то остынет.　

Коротко и очень тепло сказал Ковпак о своем комиссаре, поднимая первый тост. А потом заработали ложки и начался обычный непринужденный застольный разговор. Но среди шуток, среди мелочей Сидор Артемьевич сказал немало серьезного о наших партизанах, об их работе, о тех командирах, с которыми встречался. Кое-что осудил, кое-что одобрил. Хорошо отзывался о Корчеве и, как бы подтверждая свою похвалу, заметил:　

— Це — наш, сумський.　

— То-то вы и дали ему, как земляку, целый бочонок соленой рыбы, — сказал я.　

Ковпак глянул на Руднева.　

— Комиссар, ты чуешь: от це разведчики — усе знають. — И обернулся ко мне. — Я можу и вам даты рыбы.　

— Благодарю за рыбу, уж лучше бы взрывчатки.　

Мне вспомнился тол, полученный Магометом, и тол, которым был взорван мост у Млынка. С трудом удержался, чтобы не напомнить. А Сидор Артемьевич смеялся:　

— От хитер! Знает, чого просыть. Йому свижей рыбы схотилось. Буде в його тол — буде и свижа рыба.　

— Нет, Сидор Артемьевич, ведь мы подрывники. Нам взрывчатка, как хлеб.　

— Ну, ничого. Можу и взрывчатки даты.　

И еще несколько фраз хочется мне припомнить из этого застольного разговора. Семен Васильевич сказал Радику:　

— Выпьем за маму, за ее здоровье. Она сейчас, бедная, думает о нас. И ведь ничего не знает.　

— Ох, мамы, мамы! — вздохнул сразу посерьезневший Ковпак. — Жизнь у них самая трудная. Працюють за нас и оплакивають нас.　

В этот день я так и не дождался главного разговора, ради которого приезжал, он состоялся на другой день. Утром, придя в штаб, я застал Руднева, он писал что-то. А Ковпак уже побывал и ушел: деятельному, привыкшему вставать очень рано старику не сиделось на месте. Семен Васильевич отложил бумаги.　

— Не будем терять времени. Сидор Артемьевич придет позднее. Начнем. Знаете ли вы последние установки насчет партизанской войны? — Вопрос был задан тоном экзаменатора.　

— Да, — ответил я.　

— А о назначении Ворошилова и Пономаренко тоже знаете?　

Я и это знал: 2 сентября 1942 года вызваны были в Москву наиболее видные партизанские командиры, 5-го их принял Сталин в Кремле, а 6-го Ворошилов был назначен главнокомандующим всеми партизанскими силами. Был также организован Центральный штаб партизанского движения с начальником штаба Пономаренко.　

— Хорошо.　

Семен Васильевич вынул из полевой сумки записную книжку и заговорил о значении этих мероприятий. Тут как раз подоспели товарищи, приехавшие со мной, — получилось что-то вроде инструктивного совещания. Некоторые мысли мне пришлось записать в свою тетрадь. Да, мы понимали, что партизаны — это тоже армия, подчиненная железной воинской дисциплине, что необходимо объединение всех партизанских сил. Одним　словом, необходимо руководимое единой волей партии партизанское движение без того, что принято называть «партизанщиной». С этой целью и организован был Центральный штаб. А вот в оценке партизанского движения, в определении его роли мы были несколько скромны. Правда, мы уже называли себя «вторым фронтом», но только сейчас услышали, что и на