Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер

Он, кажется, понял мою мысль, придвинулся вплотную и вызывающе дыхнул.

Запах ада, исходивший из его рта, чуть не сбил меня с ног.

Мы смотрели друг на друга во все глаза.

Его детски-старческое лицо было помято; мягкий безволосый подбородок выдавался вперёд бесформенным бугром; глаза без ресниц и бровей подслеповато мигали; мягкий вздёрнутый носик, усеянный чёрными порами, сально лоснился; бесцветные волосики, насквозь пропитанные жиром, жидкими прядями выбивались из-под нахлобученного берета; уши походили на две блямбы; рот, полуоткрытый и скошенный, придавал физиономии издевательский вид.

Затасканный костюм, облекавший фигурку Николая Васильевича, был порван в нескольких местах, но кем-то тщательно заштопан, а согнутые в коленях ноги всунуты в чёрные уродливые туфли с острыми длинными носками, надломленными и загнувшимися вверх.

Он смотрел на меня, а я на него, и мне вдруг подумалось: у нас одна физиономия.

– А ты, я вижу, предпочитаешь красивенькое, – душно и мокро прошептал Плагиар. – Поэтому я тебе не пара.

– Почему вы так решили? – смутился я.

И тут он забормотал, как сомнамбула:

– В иудейской пустыне проживали ессеи, которые своим замечательным образом жизни отличались от всех людей. Пустыня была ими выбрана из-за заботы о своей благости. Жили эти люди в пещерах, образовавшихся естественным образом. У них совсем не было женщин, от половых связей они отказались раз и навсегда. Денег не знали. Питались одними финиками. На поясе они носили маленькие лопатки для закапывания своих испражнений после отправления естественной надобности. Испражнялись же, уходя в пустыню по ночам. Место их обитания благоприятствовало целомудрию, и, сколько бы людей со всего света ни стекалось к ним, никто не мог в общину войти, пока не были установлены его невинность и чистота. И пусть даже этот человек изо всех сил стремился быть допущенным, по божественному определению он всё равно уходил, если оказывался запятнанным в чём-то отвратительном. Так на протяжении неизвестного времени и существовало это племя, в котором царили безмятежность и согласие.

Я ловил каждое его слово, как будто это было предсказание оракула.

И уже думал: «Он не бес, а святой».

Потом мы отправились в Лувр, но Плагиар свернул за угол:

– Тут есть бар неподалёку, сначала туда.

В этом баре мы провели часа три, а в Лувр так и не попали.

6. Я запомнил людей в том баре на всю жизнь: в углу перешёптывались две загорелые бабы, снявшие с себя верхнюю одежду и оставшиеся в одних майках, из которых выпирали их прелести, сформованные в какой-то косметической клинике.

Посреди же бара за несколькими сдвинутыми столиками сидела компания брутальных мужиков в белых рубахах и цветных жилетах; они пили какао, хотя в центре стола торчала бутылка Rémy Martin.

Бармен за стойкой медленно перетирал бокалы и смотрел так, словно ожидал ограбления.

К моему удивлению, на стенах этого заведения висели обложки советского журнала «Огонёк».

Плагиар, кажется, ничего этого не замечал, а был погружён в себя.

Мы опять пили анисовую.

Наконец мой спутник заговорил:

– Всю свою жизнь я попадал в одну и ту же дурацкую ситуацию: тянулся к какому-нибудь человеку, а он мне по морде – хвать! Вот последний пример: недавно мне понравилась одна старушонка в кафе на бульваре Монпарнас. Она сидела одна и печалилась. Я присел к ней, попросив разрешения. Мне понравились седые завитки на её голове и тихая печаль в глазах. Я хотел выразить мою симпатию и прикоснулся к ней под столом – дотянулся ногой. Я старался притронуться как можно деликатнее. А она вдруг как закричит: «MERDE!» На меня все вокруг тут же уставились. А я, знаешь, терпеть не могу, когда пустое любопытство людей обращается на меня. А она всё своё: «MERDE! MERDE!» Как же тут не испугаться людей? Раньше я в таких случаях вскипал и атаковал обидчика. Но в этом случае решил не нападать, а попытался думать о чём-нибудь смешном. Но ведь чтобы думать, нужно какой-то образ в голове иметь. И у меня возник почему-то образ леса – тёмного, сырого, древнего. В таком лесу человек меняется – становится святым или в волка превращается. Лучше, конечно, совсем не якшаться с людьми, а просто сидеть в таком лесу и дрочить…

Сказав это, Николай Васильевич издевательски высунул язык и не произнёс больше ни слова.

7. Мы вышли из бара и побрели в сторону бульвара Ришар-Ленуар.

Небо внезапно потемнело; начал накрапывать дождь.

Плагиар молвил:

– Холодно. Нужно выпить коньяка.

Но я больше не хотел платить.

– Как это? – возмутился он. – Денег нет? Я положительно не в состоянии переносить этот отказ! Да ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь?! Я – последний из великих собеседников, я – осколок могучей традиции, давшей Гоголя, Лескова, Ремизова, Одарченко и Гингера… Я – всё, что осталось от русской словесности… Понимаешь ты это, залупа обрезанная?.. Денег нет?.. Укради, если денег нет!

И я действительно зашёл в винную лавку и украл бордо.

Мы спрятались под какой-то козырёк и опорожнили бутылку за пару минут.

А потом я зашёл в другой магазин и опять стащил.

Мы были уже на бульваре Ришар-Ленуар, рядом с домом Николая Васильевича, но он вдруг лишился сил.

Пришлось сесть на лавочку.

– Давай пить, – сказал он.

Выпил и вдруг спросил:

– А ты знаешь, кто такой Якоб Франк?

Я порылся в памяти:

– Да нет.

А он:

– В той витрине, когда я тебя встретил, ты рассматривал альбом Роберта Франка, да? Но куда важнее знать, кто такой Якоб Франк. Советую тебе сейчас же пойти в национальную библиотеку и посмотреть.

Он сказал это совсем слабым голосом, а затем лёг на скамейку и закрыл глаза.

К счастью, дождик перестал.

Обессиленный и больной, я прилёг на соседней лавочке и вскоре задремал.

8. Проснулся я от головной боли.

Стояла ночь.

Я вспомнил вчерашний день и застонал.

Потом нашёл глазами Николая Васильевича: он лежал на скамейке, вытянувшись на спине; изломанные носки его грязных туфель торчали вверх.

В тот момент он был мне ненавистен – захотелось его побить.

Но ненависть улетучилась, намерение отпало само собой.

Я подошёл к нему и посмотрел.

Он как-то переменился: лицо, днём хмурое и сморщенное, прояснилось; спина, сгорбившаяся от вечной ходьбы, выпрямилась; одна рука упала на землю, а другая лежала на груди.

Глаза его были открыты и смотрели ввысь.

Я испугался и потряс его за плечо.

Он был мёртв и уже успел окоченеть.

Похолодел и я.

А потом тихо и быстро унёс ноги с бульвара Ришар-Ленуар.

Полиция мне была не нужна.

Чёрт!

Я проспал его последний вздох, как проспал смерть