Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер

Вот что он просил: сожги свой дом ради собственного исцеления.

Вот чему он учил: спасению через совесть.

Но я всегда был негодным учеником – и таким остался.

Как умер Николай Васильевич Плагиар

Я сегодня подумал, что диалог мог бы состоять и из совершенно несравнимых по объёму частей, например: один говорит одно слово, другой ему в ответ две тысячи слов.

Леон Богданов

1. С Николаем Васильевичем Плагиаром я познакомился в Париже примерно в 1996 году.

Случилось это при следующих обстоятельствах.

Я собирался зайти в один из книжных магазинов на Левом берегу: хотел полистать альбом фотографий Роберта Франка, который лежал в витрине.

И тут какой-то человек ростом с десятилетнего ребёнка преградил мне путь.

Он смахивал на бродягу и так же пах, а тёмное лицо его лоснилось от застарелого жира.

Лет ему было под семьдесят; одет неряшливо и замызганно, а на ухе – синий баскский берет.

Глядя мне в глаза, он по-русски сказал:

– Покажите пропуск.

– Какой пропуск? – насупился я (не люблю, когда меня просят предъявить документы).

– Пропуск в книжный магазин.

– Для входа туда нужен пропуск?

– Вам нужен, – буркнул он и нагло усмехнулся нечистым ртом.

Я понял, что это шутка, и тоже осклабился.

Через пять минут мы зашли в маленький кинотеатр, где показывали старые фильмы, и сели за столик в уютном кафе-фойе.

– Закажите мне анисовую, – бесцеремонно бросил мой спутник.

Денег у меня было в обрез, но я сразу подчинился и взял ему и себе Ricard.

– Зови меня Николаем Васильевичем, – милостиво улыбнулся мой новый друг, переходя на «ты». – А фамилия у меня французская: Плагиар. Это красивая и осмысленная фамилия. Да?

Я не знал, что ответить, и только лыбился.

Он налил себе анисовую, разбавил её водой из графинчика: жидкость в стакане стала мутно-белой, как кумыс.

Выпив всё залпом, Николай Васильевич выдохнул:

– Итальянцы едят на завтрак сладкое. Это правильно: жизнь людская горька…Ты любишь итальянцев, мой юный друг?

Я промямлил, что итальянская еда – моя любимая, потому что детская.

А он:

– Итальянцы имеют склонность восхищаться только итальянскими художниками, а меня это злит. Михаил Кузмин говаривал, что в Италии искусство пускает ростки из каждого булыжника. А Габриеле д’Аннунцио выдвинул лозунг: «Ни дня без совокупления!» Думаешь, два эти соображения как-то связаны?

У меня опять не нашлось что ответить, но Николай Васильевич, сидевший на стуле косо, как берет на его голове, уже перескочил на другой предмет:

– Однажды в ботаническом саду Цюриха я вырвал из грядки капустную голову. Хотел извлечь из неё кочерыжку и полакомиться. Тут ко мне подбежал какой-то гражданин и стал ругать. Он кричал, что я оторвал голову их президенту. Или я просто не понял его швейцарский язык?

Я рассмеялся, а он вдруг:

– Может, ты сегодня переночуешь у меня? Если, разумеется, купишь пару бутылок красного…

Мне не хотелось возвращаться в квартиру, где я провёл предыдущую ночь, и я обрадовался:

– Спасибо, Николай Васильевич.

2. Мы отправились к бульвару Ришар-Ленуар, где у Плагиара, по его словам, было жильё.

По дороге он беспрестанно болтал:

– Париж, если приглядеться, – самый серый из городов. Говорят, это белый город, но на деле он сер, как половая тряпка после мытья полов. Здесь женщины рожают только рыжих девочек. Менструации начинаются у них в пять лет. Первый аборт они делают в одиннадцать. А седеют к своему совершеннолетию и потом всю жизнь красят волосы. Поэтому тут ежегодно вспыхивают детские бунты.

Я уже привык к его словоизвержениям и радовался, что самому не нужно болтать.

Николай Васильевич продолжал нести галиматью:

– Идёшь по улице и вот: десятилетняя пигалица пишет «Песни Мальдорора» своей задницей. Я просто не знаю, куда смотреть. Тут всё откровенно до неприличия. Матери обожают, когда на них плюют дочери. Я недавно встретил семилетнюю девочку, у которой тринадцать родимых пятен на теле располагались точно по вертикальной линии. И при этом она имела груди, ягодицы и бёдра зрелой женщины.

Я посмотрел на него сбоку: а не псих ли он?

Но психи мне всегда нравились.

Он молол языком:

– Один мой знакомый однажды изрёк: «Делай всё ночью, но читай днём». А Малларме добавил: «Поэзию должна окружать тишина». Правильно?

Тут мы зашли в винный магазин.

Николай Васильевич выхватил деньги у меня из рук и купил три бутылки дешёвого бордо.

3. Наконец мы добрались до его дома и взобрались по щербатой лестнице на чердак.

Квартира Николая Васильевича представляла собой узкую конурку, заваленную бумагами: горы бумаг, бумажонок, бумажечек.

Повернуться здесь было негде: в одном углу высились двухэтажные нары, в другом стоял стол с грязными тарелками, окурками и опять же бумажками.

Пространство между столом и нарами утопало в кипах бумаг.

В углу валялись пустые бутылки, от которых исходил кисловатый дух.

– Скоро уж ночь, ночь глубокая, – проворчал Плагиар, хотя за окном только спускались сумерки.

– Садитесь, милостивый государь, – сказал он, извлекая из кармана штопор и откупоривая бутыль. – Сволочи, они теперь используют пластмассу вместо подлинного пробкового дерева. Всё теперь ненастоящее – знания, люди, вещи, дома…

Пил он прямо из горлышка, а мне не предложил.

– Это не вино, а надругательство! Вот раньше было вино! Фалерно или напареули, например! Вы пробовали фалерно, милостивый государь?

Я сказал:

– Про фалерно у Пушкина есть стихи…

Николай Васильевич уставился на меня иронически:

– Что? Пушкин? А вы, я вижу, эрудит!

Он опять присосался к горлышку.

Тут я наконец рассмотрел бумаги, захламлявшие комнату.

Это были репродукции разных художников – листы, вырванные из альбомов, монографий, каталогов: Давид, Курбе, Делакруа, Энгр, Пуссен…

Некоторые страницы были изъяты из книг аккуратно, другие – варварски, так что уцелели только обрывки картин.

– Да, да, ночь, сынок, ночь глубокая, – опять забубнил Плагиар, утираясь рукой. – И в этой ночи глохнет великая весть. Великая, могучая…

– Какая же это весть? – спросил я.

– Какая? – вскричал он. – А вот какая! По земле пронеслось: ДЕТИ НЕ ХОТЯТ ССУЧИТЬСЯ!

Он посмотрел мне в глаза и насупился:

– Ты, сынок, меня не проведёшь. Думаешь, купил старику говняное винцо, пришёл к нему в хатку и будешь теперь хозяйничать? Шиш тебе!

Он сложил пальцы в фигу и показал мне с достоинством.

А потом, делая ударение на каждом слове, изрёк:

– ДЕТИ НЕ ХОТЯТ ПРОЗЯБАТЬ В ЖЛОБСТВЕ И НИЧТОЖЕСТВЕ. Вот какая весть пронеслась… и забылась, заглохла в ночи… Мужчины и женщины делают вид, что никакой вести не было… Но я это так не оставлю… Я буду на этой вести настаивать… Я