Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер
Какие-то халупы, меблированные комнаты, гадюшники, старушечьи каморки, тюремные камеры, офисные помещения, сквоты, кратковременные крыши над головой, палатки, чердаки, антресоли, студенческие общежития, девичьи спаленки, кошачьи домики – вот что мне приходилось обживать.
Увы, человек не может существовать на Земле как зверь.
Человеку нужен очаг и сортир.
Но ему следует хранить память о зверином житье.
Я бы хотел бытийствовать, как ёж или енот.
Я бы хотел строить гнездо, как ласточка: из грязи и своих слюней.
Глядя на зверей, я сожалею, что я не один из них.
Только, разумеется, не хочу быть чьей-то собакой, курицей в инкубаторе или поросёнком в индустриальном хлеву.
Хочу быть ящерицей, ускользающей в расщелину скалы.
Люди, пощадите последних зверей!
Вы убили почти всех, превратили в жратву и товар.
Вы не знаете ничего, кроме: кушать, хотеть, убивать…
А я хочу справедливости – вот чего я хочу.
Я взыскую бедности.
Я читал книгу Джорджо Агамбена о францисканских монахах и их высочайшей бедности, и я не просто её читал, а тосковал и сам себя спрашивал: не к этому ли я бессознательно всю жизнь тяготел?
Однако не постиг их искусство святой жизни, ибо ничтожен и слаб!
Все людишки вокруг меня только и думали как бы квартирку или домишко прикупить.
А я, урод, глядел на них, забывал о зверях и философах, проникался дурью человеческой и хныкал, как бзда: «Почему у меня только две пары брюк?»
А нужно было радоваться, мудак!
И не две пары иметь, а одну!
Нужно радоваться, что ничего нет!
6. Мессианский мыслитель Вальтер Беньямин считал, что справедливость не имеет ничего общего со справедливым распределением благ.
Справедливость не имеет ничего общего с правосудием и доброй волей людей.
Беньямин писал, что справедливость есть не что иное, как исконное состояние мира, а мир по сути беден и наг.
Мир – это чайка, крот, червяк, стрекоза, муравей.
Жить как мир, а не как государство или Рокфеллер – вот мечта.
Бедность является подлинным условием существования на Земле.
7. В годы после отъезда из СССР я падал духом из-за отсутствия денег, жилья…
Мне – неумёхе и байбаку – было плохо без чистой постели и горячей воды.
Но с ними мне делалось не по себе.
Доходило до того, что я оставлял новокупленные башмаки на тротуаре: вдруг понимал, что они мне не нужны.
Втайне я хотел ничего не иметь.
Так ведь я и не имею ничего!
Я – осёл, что жуёт солому, не купив её.
Я – кузнечик, пожирающий лист, не владея им.
У меня есть кожаная куртка, кепка, рубашка, трусы.
Я гляжу на эти трусы и понимаю, что я трус.
Я хочу быть мёртвым, чтобы у меня не было ничего.
Я хочу быть мёртвым, чтобы меня не было нигде.
Но я до сих пор не решился уйти.
Вместо этого я опять пишу слова.
А ведь я начинаю дрожать, когда слышу людскую речь.
Я не люблю ни читать, ни писать, ни говорить.
Мой живот вспучивается от речи, и я пукаю, как бобёр.
Моё тело никогда не принадлежало мне.
Вокруг одни только камни и скалы, надгробия и алтари…
Но кое-где ещё прорастает трава…
Господи, где же я упаду?
Чего хотел от меня Тарковский?
Нервы и сдают.
Леон Богданов
1. Андрея Тарковского похоронили.
Давно это было, не так ли?
Но они опять и опять его хоронят.
Потому что так принято, верно?
Даже Иисуса Христа похоронили.
А куда дели Мандельштама?
Всем ясно, что хоронят не только мёртвых.
Деток, например, тоже: в школе.
Психов – в психушке.
Зверей – в зоопарке.
Кошек – в затхлой квартире.
Таково привычное человечье дельце: заграбастать всё, что живо, запихнуть в гроб и закопать в публичном или личном местечке, а затем пустить слезу, покушать и опять взяться за лопату.
Как это у Пастернака:
В лесу казённой землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо моё умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.
Таков двойной ритуал: предание земле-матке, а заодно и вырывание (из) сердца.
Ставится цель: водрузить крест на могиле и попутно поставить крест на человеке.
Именно так с Тарковским и поступили.
Его закопали не на каком-то погосте, а под грудой диссертаций, журнальных статеек, слюнявых причитаний, мелких издевательств, официальных воздаяний, убийственных восхвалений и академических разборок.
А потом похоронные собаки сели на сено – и рычат, ворчат, скалят зубы.
Не дают бедным ослам полакомиться соломой.
Литургия, малахольная литургия и похабные поминки – вот и вся недолга.
Плюс бездарная констатация, что Тарковский, конечно, не Кончаловский, что он, разумеется, выше, что он наше святое, что он настоящая нешуточная русская культура, что он принадлежит Пантеону, Голгофе, Эскориалу, пирамиде Хеопса.
Как говорили концептуалисты: нетленка.
Эту самую нетленку проводили в последний путь, закопали, а потом перезахоронили сто тысяч раз в разных свежевыкопанных могилках.
И думают: так и надо.
А я вам говорю: не надо, не надо!
Я вам ору: это не дело!
Да почему же?
А потому, что Тарковский не этого хочет.
Не этого ему от нас надо.
2. Он, конечно, сам был литургичным.
Его искусство попахивает церковной службой.
За кадром он проповедовал не стесняясь.
Но его литургия была иной литургией.
Сегодняшняя литургия – прибыльный бизнес.
Нынешняя литургия – профессорская, поповская, торгашеская, приносящая дивиденды.
Литургия экспертов, спецов, телевизионных рож, писак, консультантов, умников, штукарей, пролаз и выжиг.
А его литургия была бегством от движухи, от советских хамов, от сытого брюха, от тошнотворных сделок, от вездесущих фарисеев, от западной барахолки.
Он мистерию искал в этой нищей жизни.
Он хотел быть аристократом духа.
Он творил кино как молитву.
Он желал уподобиться Андрею Рублёву – иконописцу.
Вот в какую он впал Ересь.
Вот какая у него была амбиция, претензия, мечта, фантазия, надежда.
Он хотел показать нам, дуракам, как делать жертвоприношение сегодня.
Он хотел научить нас сходить с ума – как Дон Кихот, как князь Мышкин, как Сталкер.
Сходить с ума от совести, от духовной жажды, от неспособности жить как суки.
Об этом все его фильмы.
В них унылая литургия очищается наивностью, стойкостью и грёзой.
В его фильмах – откровение непокорного детства.
Там шелестят травы, вода течёт, облака проплывают, а петуха режут богатые стервы.
Откровение – вот на что замахнулся этот художник.
3. Так что я точно знаю, чего от меня хотел Андрей Тарковский.
Чтобы я жил как Сталкер.
Вот чего он требовал: уйди, дурак, в Зону
