Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф
– Какой материал вы хотите использовать? – спросил господин Уэббер.
– Почему… – судья Джойнер на мгновение задумался, а затем, бросив взгляд на разветвленные фронтоны своего дома, обшитого досками, сказал: – Наверное, что-то вроде этого дома. Разве вы не используете сосну?
– Нет, сэр, – твердо ответил господин Уэббер. – Я бы построил его из кирпича.
Юный Эдвард смотрел на мистера Уэббера, когда тот говорил это, и сейчас мальчику впервые пришло в голову, что сам мистер Уэббер чем-то похож на кирпич: приземистая фигура, мощные плечи, толстая шея, обветренное лицо, лысая голова – все это имело компактную плотность и окраску, наводившую на мысль, что он может быть сформирован из материалов, которыми он торгует. Мальчику эта идея показалась сенсационной и захватывающей. Слова мистера Уэббера удивили и его отца, поскольку ему и в голову не приходило использовать кирпич; и на мгновение, пока мистер Уэббер молча ждал, судья Джойнер замолчал. Затем, довольно неуверенно, как будто не был уверен, что все правильно расслышал, он сказал:
– Кирпич?
– Да, сэр, – непреклонно ответил мистер Уэббер, – кирпич. Он обойдется вам не намного дороже, чем лесоматериалы и, – продолжал он спокойно и убежденно, – это единственный способ строительства. Кирпич не сможет сгнить. Его нельзя расшатать. В нем нельзя пробить дыры. В нем будет тепло зимой и прохладно летом. И через пятьдесят лет, или через сто, он все еще будет здесь. Я не люблю лесоматериалы, – упорно продолжал мистер Уэббер. – Мне не нравятся деревянные дома. Я родом из Пенсильвании – ах, вот опять! – «где умеют строить». У нас там есть каменные амбары, которые построены лучше и прослужат дольше, чем любой дом в этой части страны, – сказал мистер Уэббер с редким для него хвастовством. По моему мнению, для строительства дома есть только два материала – камень или кирпич. И будь моя воля, – мрачно добавил он, – я бы построил их всех именно так.
Идея, зародившаяся в голове судьи Джойнера, пустила прочные корни. Так появился кирпич. Уже через месяц был заложен фундамент под офис, а к концу лета здание было построено, и судья переехал в него.
И он еще здесь, между угловой заправочной станцией и ветхим старым каркасным домом, который теперь уныло функционирует как «дом для туристов». Старый офис все еще там, приземистый, тупой, ржавый, конечно не триумф архитектуры, но во всех отношениях соответствует техническим требованиям, заложенным Джоном Уэббером почти шестьдесят лет назад. Среди обломков недавнего бума Ливия-Хилл он стоит как существенный пережиток прежних времен, как знак того, что здесь был кто-то, кто верил в то, что можно сделать что-то долговечное.
С этого момента память юного Эдварда о Джоне Уэббере была связана с кирпичом. Также с этого момента стал меняться облик города, приобретая то тут, то там более солидный вид. И сам Джон Уэббер был в такой степени причиной и проводником этих перемен, что если бы всю историю его жизни, его эпитафию, можно было бы написать в восьми словах, то лучшего не найти:
«Здесь лежит человек, который верил в кирпич».
Глава восьмая. Оживший мертвый мир
В это время взгляд молодого Эдварда Джойнера на вещи начал меняться. Вероятно, он все равно изменился бы в ходе событий, но поскольку впечатления детства так сильно зависят от личности, то все изменения, происходившие в нем, впоследствии всегда отождествлялись с Джоном Уэббером. Уэббер приехал в город как раз в то время, когда старый порядок «уступал место новому» – когда в город приходили новые силы и новые лица, когда мысли и видения горожан выходили наружу, когда город только устанавливал свои связи с миром. И поскольку Уэббер совпал с этим процессом – более того, сам сделал очень много для его развития, – в памяти Эдварда Джойнера он всегда был как его воплощение.
Позже, когда он оглядывался на свое детство, у него возникла своего рода географическая разделительная линия, которая разделила его представление о мире на два периода. Это было своего рода время до Уэббера и после Уэббера. Ему казалось, что после Уэббера цвет жизни стал другим. В это время он входил в мир. Не только внешний вид вещей, но и все его ощущение временных событий – его чувство времени, отношение к миру – стало меняться. В этой перспективе время имело любопытно потерянный и одинокий вид, как воспоминание о тени облака, плывущей по холму. Возможно, это говорит о том, что раньше он был потерянным мальчиком в горах, а теперь стал мальчиком, думающим о мире.
И поскольку это более раннее время, труднее всего пережить, мы начнем с попытки его описать.
Шестьдесят лет назад, во времена детства Эдварда Джойнера, Ливия-Хиллс была не более чем деревушкой на перекрестке дорог. Население было небольшим, и большинство людей приехали сюда совсем недавно. «Старожилы» были немногочисленны; семей, проживавших в Ливия-Хилл дольше, чем семья юного Эдварда Джойнера, было не так уж много. Возможно, было еще с полдюжины таких же древних семей – Бланды, Кеннеди, Данканы, Оуэнби, Макинтайры, Шеппертоны – их можно было назвать в одну минуту.
Это не значит, что кто-то из них был действительно пришельцем, или, как говорят, «чужаком». Большинство из них, даже если они не были уроженцами города, были уроженцами региона. Девять десятых из них родились в радиусе сорока миль.
В раннем детстве Эдварда отпечаток Гражданской войны все еще лежал на памяти жителей города. Судья Джойнер сам был солдатом, и пока Эдвард рос, мальчик увидел и узнал многих товарищей своего отца по войне. Они постоянно приходили в дом в гости. Отец им нравился, как и большинству мужчин, и, несмотря на инстинктивное и глубоко укоренившееся чувство судьи Джойнера против войны и его сдержанность, когда он почти никогда не говорил о своем участии в ней, он испытывал глубокую и спокойную привязанность к этим солдатам, которых он знал. Сын никогда не слышал от него ни одного слова, которое можно было бы расценить как критику кого-либо из них, как человека или как солдата. Иногда
