Город ночных птиц - Чухе Ким
– Почему я должна тебе верить? Отношения у нас не сказать чтобы теплые. – Я мотаю головой. – Не понимаю, почему ты хочешь работать со мной.
– Хочешь правду?
Я киваю.
– Ну, во-первых, иногда мне кажется, что ты моя копия. А во-вторых – и к моему величайшему сожалению – ты самая обожаемая балерина в мире. И это заслуженно. – Дмитрий встает со стула и возвышается надо мной на длинных, сильных ногах, которые напоминают крепостные башни. – Никому не рассказывай, что я такое сказал. Даже мне. Увидимся на прогоне. – И с этими словами Дмитрий разворачивается и выходит.
За день до спектакля мы проводим первую и единственную генеральную репетицию. Меня сразу же смущают остальные артисты. С того первого дня я больше не ходила на общие занятия, и все мои репетиции были закрытыми, безопасными. Наша Мирта – Катя Резникова, которая никогда не проявляла ко мне даже нечаянного радушия – никаких случайных «приветов» или приглушенных «спасибо». Катя по-прежнему не обращает на меня внимания, пока мы разогреваемся бок о бок. И я почти что уважаю ее за такое постоянство.
Мой дискомфорт усиливается в присутствии Дмитрия, который сидит по центру партера с напоминающим мороженое в вафельном рожке микрофоном. Каждый раз, когда один из крестьян или призраков делает что-то не так, он поименно выкрикивает коррективы: «Выше переднее плечо на первом arabesque, Маша. Пожалуйста!» или «Тяни колено, Влада. Ради бога, вытягивай ногу до конца! Пожалуйста!». Это «пожалуйста» в конце каждой правки звучит скорее угрожающе, чем умиротворяюще. Ко всему прочему Дмитрий, Саша и я впервые оказываемся вместе в театре с того вечера, когда Дмитрий танцевал Меркуцио. Саша, вероятно, это понимает; скорее всего, осознает это и Дмитрий. Я вынуждаю себя забыть, кто я, и становлюсь Жизелью.
По окончании репетиции я заглядываю в партер, где сидят Вера Игоревна и Света. Они кивают мне и улыбаются, излучая неуверенный оптимизм. Значит, дурой я себя не выставила, но партию станцевала не лучше, чем раньше. И это очевидно. Я представляю, как закрываются слезные протоки. Кажется, это работает, и мои глаза остаются сухими в окружении членов труппы.
В уединении гримерки солистки я развязываю пуанты, вылезаю из костюма и надеваю пальто, которое мне одолжила Нина. К тому времени, как я покидаю театр, уже стемнело, и горят все уличные фонари, превращая город в подобие зрительного зала. Необычайно холодно для осени, и я кутаюсь в воротник пальто. И тут же чувствую едва уловимое тепло. Тепло нарастает, пока не оказывается совсем рядом со мной, придерживая меня за плечо.
– Мы можем поговорить? – просит Саша.
Ему на лицо падает свет фонаря. Я замечаю, что в уголках его глаз, бровей и губ деликатно и неприметно наметились, как трещины на замерзшем озере, тонкие линии. Возможно, в золоте его волос уже много серебра.
– Я… О чем нам разговаривать? – Я не останавливаюсь.
– Я понимаю, что ты все еще зла на меня. Но, пожалуйста, удели мне немного времени. – Он указывает в сторону ресторана недалеко от нас. – Дай мне полчаса.
Я сдавливаю ладонями виски.
– Ладно, – отвечаю я, и лицо Саши светлеет.
Заведение без изысков. Над головой гудят лампы дневного света, а в виниловые кресла впечатался пикантный запах жареного лука. Мы садимся в углу, и я позволяю Саше заказать нам вареники, борщ и салат. Когда официантка уходит, Саша кладет руки на стол и внимательно разглядывает свои большие пальцы.
– Мне искренне жаль, что все так вышло, – наконец говорит он.
– Без разницы. Мне уже все равно.
– Разница есть, и мне лично не все равно. Ты меня не простила.
– Так вот ты о чем? Хочешь моего прощения? – Я хмыкаю. – Ты неисправим. Между нами все кончено – и это лучшее, что я могу для тебя сделать. Я должна быть хотя бы чуточку добра и к самой себе.
– Я не это имел в виду! Ты не должна меня прощать. Я о том, что тебе еще больно. И мне тоже. – Саша утирает покрасневший нос и смотрит в окно. – Я не знал, как тебе честно признаться в этой слабости. Было проще изображать, будто ее не существует. И, пока никто ничего не знал, мне казалось, что она нереальна. Если бы ты меня не застукала, то я бы продолжал прятаться.
Официантка возвращается с заказом, и Саша откашливается. Он сначала передает блюдо мне, а потом уже придвигает тарелку к себе, и несколько минут мы изображаем, что едим.
– Я тебе рассказывал когда-нибудь о пчелах? – говорит он, откладывая вилку.
Я качаю головой.
– В Донбассе дедушка разводил осмий, чтобы те опыляли наши фруктовые деревья. Осмии меда не производят, но у них к тому же нет и жал, они – милейшие существа. Когда я был маленький, я часто стоял у их улья, наблюдал, как они вылетали из него и возвращались обратно. Иногда они залетают головой вперед, иногда задом – как машинки на парковке. С наступлением сумерек я заглядывал внутрь и видел их спящие головки или задние лапки. Осмии несколько недель собирали пыльцу, откладывали яйца, запечатывали вход в улей и умирали. А в конце сезона дедушка разбирал улей на дюжину деревянных дощечек, в которых лежали коконы. Укладывал их в банку и прибирал на зиму в сарае. В начале весны он разламывал дощечки – в каждой было по четыре-пять коконов, размером с фасолину. Дедушка укладывал коконы в улей и выставлял тот на солнечную сторону сада, но не все осмии просыпались сами. Через несколько дней дедушка собирал невылупившиеся коконы в миску и заносил их в дом. Он садился за стол и ножничками делал маленький надрез в верхнем слое коконов, чтобы выпустить пчелок на волю. Малышки всегда появлялись какими-то смущенными, сбитыми с толку. Дедушка убирал их в разные стеклянные банки, и пчелки ползали там какое-то время, пока не наставало время отнести их в сад. Как-то вечером я наблюдал за ним и спросил, могу ли помочь. Я очень обрадовался, когда маленькая пчела – о чудо! – показалась между моими пальцами. Потом еще одна и еще одна. А вот со следующей что-то было не так. У нее будто не было тельца, а крылышки были вполовину нормальной длины. Я с ужасом понял, что, надрезая яйцо, нечаянно разрезал пчелку надвое. А она ползала, еще живая. Я вынес ее в сад и положил на цветок в надежде, что она хотя бы попробует нектар за краткий остаток жизни.
