Мои друзья - Хишам Матар
Семейный уют далеко, и дома кажутся настоящим чудом, думал я, наблюдая.
Они осторожно перемещаются дальше, приседая под каждым окном, но разом выпрямляются, когда видят заднюю часть дома. И никто больше не шепчет.
Я слышу, как Хосам говорит в полный голос: «Как страшная болезнь».
«Ублюдки», – отзывается Мустафа.
Оператор оказывается рядом с Хосамом, и на миг я вижу лицо друга сбоку, обгоревшее на солнце, длинные волосы и борода, из-за которой ухо кажется больше и как-то более желанным, фейерверк морщинок в уголке глаза. Взгляд его теплеет, и я почему-то понимаю, что он любит человека, снимающего на камеру.
«Пускай мир увидит», – командует Мустафа, и камера поворачивается вниз, на воронку в земле, потом поднимается, демонстрируя задний фасад здания, снесенный взрывом. «Вот», – показывает Мустафа, и камера вновь поднимается к его лицу. Оно совсем не изменилось, если не считать бороды, разве что стало настороженным и закрытым. Словно пелена окутала его. «Вот, – повторяет он, показывая на дом без стены, – вот что они делают с семьями тех, кто отказывается поклониться им».
Затем, чтобы совладать с чувствами или заняться другим делом, он отворачивается.
«Это благословенный дом». Голос его едва слышен. Камера опять вздрагивает, мелькает небо, а затем запись резко обрывается.
Видео длится 26,6 секунды. Я пересматриваю его снова и снова, изучая каждый кадр.
Вскоре появляется еще видео, продолжающееся с того места, где закончилось первое. Свет изменился, тени теперь длинные и низкие. Движение камеры менее хаотично. Нам медленно показывают разрушения. Бомба аккуратно разрезала пополам кухню, оставив неповрежденным стол, одна ножка которого повисла в воздухе, как зверь, готовый прыгнуть и застать жертву врасплох. Люстра наверху уцелела. Оператор хочет, чтобы мы увидели все. Он двигается медленно и обстоятельно. Поворачивается к кухонным шкафам, которые потеряли боковые стенки, открыв взору свое содержимое: банки с тунцом, специями, апельсинового цвета бутылка – той же марки, на которой я вырос. В нижнем ящике большой пакет риса. Он разорван, а содержимое рассыпано белым и блестящим по тому месту, где когда-то был пол. Тот, кто снимает, подходит ближе, и крупицы риса отливают серебром в вечернем свете.
Съемка прерывается и возобновляется еще позже. Все собрались в сумерках вокруг кухонного стола, перед ними несколько пустых банок из-под тунца.
Кто-то предлагает разжечь костер.
«Не будь идиотом», – обрывает Мустафа.
«Это выдаст наше местоположение, – объясняет Хосам. – И пожалуйста, парни, никаких сигарет».
Видео останавливается, опять начинается. Камера перемещается наружу, двигается вокруг воронки. Сбоку вырисовываются очертания человеческой фигуры, сидящей на земле спиной к стене, – видимо, дозорного, потому что он наблюдает за аллеей, по которой они пришли. Камера направлена вверх, и мы успеваем увидеть, что солнце село. Вновь звуки перестрелки, на этот раз ближе. Камера делает оборот, и мы видим, как на улицу выходит Мустафа, волоча большое зеркало без рамы, но с гладкими краями. Оператор бросается на помощь, но Мустафа отрицательно качает головой. Он выглядит усталым, почти изможденным. Человек с камерой отступает и почтительно ждет. Зеркало, которое Мустафа держит в сгибе руки, вырезает середину его тела, заменяя его темнеющим небом, уже отливающим лиловым, а ниже я разглядел отражение того, кто снимает. Мустафа окликает его, и я различаю имя – Али. И думаю про себя: Мустафа все-таки это сделал – вернулся и присматривает за младшим братом, стоит, насколько это возможно, между ним и враждебным миром. Али направляет камеру на дозорного, того, кто следит за подступами к дому, и даже в сумерках я узнаю его: Хосам полулежит, опершись локтем на камень. Он поворачивается к Мустафе и Али, и в его взгляде нет никаких вопросов, из чего я делаю вывод, что именно ему пришла в голову мысль поставить зеркало там, где он сидит, прислонить его к стене, и таким образом они смогут из безопасного места за кухонным столом контролировать единственный подход к убежищу.
104
Утром 21 октября 2011 года, направляясь к автобусной остановке по пути на работу, я краем глаза заметил первую страницу «Гардиан». Большую размытую фотографию человека в окружении множества других, чьи руки приподнимают его за пропитанную кровью рубаху. Его лицо, с размазанными пятнами розового и пурпурного, устало покоится на чьих-то коленях, левый глаз смотрит прямо на нас, темный провал рта приоткрыт, как будто его прервали на полуслове. Заголовок – но, еще не прочитав, долей секунды раньше, я подумал, что узнаю человека на фотографии, я был уверен, что знаю его, что не просто знаю, но знаком с ним, что, возможно, это друг или даже член моей семьи, – состоял всего из двух слов: СМЕРТЬ ДИКТАТОРА.
День прошел в тумане. Пару раз звонила Клэр. Еще звонок от Ханны. Три от Суад. Один от отца. Директриса вызвала меня к себе и спросила, не подготовлю ли я доклад об Арабской весне для следующего общешкольного собрания. Я отказался, сославшись на то, что очень слабо разбираюсь в политике. Она была разочарована, но не настаивала.
Ночью, после почти шести месяцев молчания, я получил письмо от Хосама. Оно было отправлено в два часа по моему времени, в три – по его.
Дорогой Халед,
Ты был рядом со мной все эти месяцы, дни, слитые воедино, состоящие из одного мгновения. Иногда я верил, что ты слышишь меня, можешь представить, где я нахожусь, даже лучше, чем те, кто рядом со мной. Я нес тебя с собой повсюду, желая рассказать то, что могу рассказать только тебе – тебе, который всегда понимал меня. Но, возможно, сегодня ты осудишь меня.
Я набираю этот текст на телефоне в кромешной темноте, в чужой комнате в доме, принадлежащем людям, которых я никогда раньше не встречал. Я в той же самой одежде и ботинках. Но бежать больше некуда. Мы добрались до конца. Мы в Мисрате. Приехали вчера. Ты наверняка читал новости, видел фотографии.
Я присоединился к вооруженному сопротивлению пять с половиной месяцев назад. Меня отправили во временный тренировочный лагерь. Хаос, никто не понимал, что надо делать, но потом появился твой старый друг. К тому времени Мустафа уже приобрел немалый опыт и сумел навести некоторый порядок. Но когда он в первый раз увидел меня, он потерял самообладание, закрыл лицо руками и разрыдался. Тогда я
