Мои друзья - Хишам Матар
Потом появилась фотография, где они сидят в конце длинного пустого помещения. Свет падает из окна или двери за спиной фотографа. Ранний утренний свет, прибрежный. Комната, возможно, находится в коттедже, некогда полном детворы на каникулах. Свет струится и меняет цвет стен, которые раньше до середины были выкрашены в розовый, а выше – в желтый. Сейчас краски выцвели, и солнце, выбеливая поверхность, создает впечатление, будто краска исчезает прямо у вас на глазах. Хотя в комнате пусто, Хосам и Мустафа сидят очень близко друг к другу, локоть к локтю, на тонкой циновке, расстеленной на полу. Их лица загорелы, бороды густые и неухоженные, подернутые сединой, а тела крепкие и тренированные. Глаза Мустафы закрыты, и он, кажется, крепко спит, нижняя губа чуть оттопырена. Хосам, наоборот, что-то пишет в блокноте, таком маленьком, что тот умещается у него на ладони. Увеличив картинку, я разглядел карандаш в его пальцах. Заточен ножом, кончик длинный и тонкий, короче большого пальца.
В тот вечер я должен был встретиться с Клэр. Уже давно откладывал наше свидание. Мы все собирались, но по разным причинам никак не могли выбрать время, подходившее обоим. Но сегодня получилось, и больше по привычке, чем движимый воспоминаниями, я предложил то же место, где мы собирались раньше, – кафе «Сирано» на Холланд-Парк-авеню. Клэр была не в восторге. Я сказал, что буду рад встретиться в любом другом месте. Тогда она вздохнула – мол, годится и «Сирано». Беседа получилась неловкой. Оказалось, что нам не о чем особенно говорить. Было понятно, что Хосам и с ней тоже перестал общаться. И так же очевидно было, что она приняла это и строит жизнь дальше или, по крайней мере, начала обдумывать варианты. Я показал ей в телефоне фотографию Хосама и Мустафы. Клэр рассматривала несколько секунд, увеличила, коснувшись экрана кончиками пальцев.
– Он неплохо выглядит, – сказала она наконец, возвращая мне телефон.
Странно, что она так сказала, потому что Хосам явно был не в лучшей форме. Он устал, и он сражался на страшной войне.
Потом взгляд ее изменился и замер на моем левом плече.
– Я возвращаюсь в Дублин, – сказала она. – Я так решила. Нашла работу. Родители стареют. И я скучаю по своим друзьям.
Я подумал, как бы ее отговорить, но силы покинули меня, когда я понял, что стану делать это исключительно ради себя и в основном потому, что мне будет приятно знать, что рядом остался хоть кто-то, кто помнил меня с тех времен, когда Мустафа и Хосам жили здесь, кто видел меня вместе с ними.
– Я правда думала… – начала она и замолкла, когда слезы навернулись на глаза. – Что это было… А меня бросили. – Помолчав, добавила: – Ни с кем нельзя так поступать.
Я почувствовал себя виноватым – не только за поступок своего друга, но и за свою страну.
– Это место и вправду может поглотить человека.
– Ни с кем нельзя так поступать, – повторила она.
Перед тем как попрощаться, она спросила о моих планах. Вопрос удивил меня.
– Собираешься возвращаться?
– Не знаю, – честно ответил я. – Сомневаюсь.
Она спросила про Ханну, а потом попросила:
– Пожалуйста, давай встретимся еще разок. До моего отъезда еще не меньше трех месяцев.
Я пообещал, что мы обязательно найдем время.
Мы обнялись, и напоследок она сказала:
– Если будут новости от Хосама, – и то, как она произнесла его имя – привычно, душевно, с надеждой, как будто он мог появиться в любой момент, – поразило меня, – прошу, не рассказывай обо мне. Просто попроси беречь себя.
Голос ее дрогнул. Мы обнялись опять, и я услышал, как бормочу:
– Прости меня.
103
Спустя несколько дней в соцсетях появилось несколько коротких видеороликов, снятых на мобильный телефон. В первом из них Мустафа на мгновение оказывается лицом к камере, лицо нечеткое, но узнаваемое. Он поспешно отворачивается и бросается вперед с неумолимой решительностью. Трясущаяся камера пытается следовать за ним в паре футов позади. В левой руке Мустафа сжимает винтовку. Его спина – настоящий парк приключений; впадина между лопатками словно ждет дружеской ладони либо, напротив, уязвима для удара – пули, лезвия топора. Это напоминает мне, как двадцать семь лет назад на Сент-Джеймс-сквер, когда нам было по восемнадцать, он положил ладонь на это самое место на моем теле – за мгновение до выстрелов и ровно в тот миг, когда я решил уйти, повернуться спиной к демонстрации и уйти в Лондон, город, который я почти не знал, где легко было затеряться и забыть обо всем и где я сейчас бреду, все ближе подбираясь к Шепердс-Буш, которая стала моим единственным домом и где я не могу ни о чем забыть.
Слева от Мустафы, наполовину вырезанный из кадра, но двигающийся в унисон с Мустафой, другой человек, повыше ростом. Едва я успеваю подумать, что узнаю его походку, как человек поворачивается к Мустафе, и я вижу, что это Хосам. В правой руке, такой знакомой руке – руке, которую я пожимал несчетное количество раз, хлопал по ней в восторженном одобрении, в этой руке он держит здоровенный пистолет, пальцы крепко охватывают рукоять, а указательный в полной готовности на спусковом крючке. Оператор отступает на шаг. Камера движется из стороны в сторону. Ветер свистит. На секунду мы видим небо, тот идеальный синий цвет моего детства, огромный и бесконечный. Звуки стрельбы вдалеке. Треск лопающихся каштанов. Потом камера замирает, и мы видим дом. Мустафа и Хосам осторожно подкрадываются к нему. Мустафа оборачивается, приказывает своим людям пригнуться. На мгновение взгляд его падает на камеру, а значит, на меня. Во взгляде нерешительное одобрение, адресованное оператору, из чего я предполагаю, что он надеется, что это видео станет своего рода документом. Камера теперь совсем приникла в земле. Короткие тени деревьев. Солнце почти в зените.
Они подбираются ближе к дому. Жмутся под окном. Хосам медленно распрямляется. «Осторожно», – слышу я шепот Мустафы. Хосам, сложив ладони лодочкой, приникает к стеклу и говорит: «Пусто».
Камера приподнимается, утыкается в пыльный
