Мои друзья - Хишам Матар

94

Весной того года, когда еще не ясно было, победит ли революция, отец Хосама умер во сне. Получив сообщение, я сразу позвонил.

– Да, – ответил он и замолк, и я понял, что Хосам плачет.

Он передал телефон брату, Валиду, который поблагодарил меня за звонок, сказал, что таков порядок вещей, и спросил, как я.

– Ты разве не собираешься приехать? – удивился он. – Свобода у порога. По крайней мере, все так говорят.

После похорон и поминок Хосам вернулся к привычке писать мне электронные письма. Они, кроме прочего, переносили меня домой. Никогда еще после своего отъезда я не чувствовал настолько тесной и живой связи с родной страной. Тогда я понял, что всегда каким-то образом предвкушал это – может, даже с той поры, как мне было четырнадцать и я впервые услышал по радио его рассказ, – что он станет медиумом, посредником, что мы ждем от писателей того, чего ждем от самых близких друзей: помочь нам постичь этот мир и стать его частью.

В течение дня, – писал Хосам, – дом постепенно заполняется моими сестрами и их детьми, кузенами и прочими. Потом женщины затевают на кухне стряпню, посылая мальчишек то за одним, то за другим. Вчера волна их распоряжений докатилась и до нас. Валид, беззащитный поначалу, поспешно занял круговую оборону. Его задабривали, уламывали, клянчили, дразнили, умоляли отправиться на поиски оливкового масла, поскольку при нынешнем хроническом дефиците он был единственным, кто знал, где его раздобыть. «В этом, – громко, чтобы все расслышали, возгласила с кухни мама, – он подлинный маэстро». Есть у нее такой дежурный комплимент. Валид раскусил его, но чары уже подействовали. Я предложил составить ему компанию. Он, так же как в нашей юности, скорчил усталую физиономию и протянул: «Да ни к чему это». Но я, вместо того чтобы угомониться, принялся настаивать. Повел себя как мужчина, а не ребенок. Но странная вещь: когда мы подошли к его машине, припаркованной на самом солнцепеке, он оживился, очень довольный тем, что мы вместе. Машина оказалась раскаленной. До дверной ручки невозможно дотронуться. Мы опустили все стекла и поскорее поехали, позволяя ветру сделать свое дело. Теперь полуденная жара казалась отчасти приятной – в том, как она проникала сквозь одежду и дальше в самую плоть. На светофоре Валид потянулся вперед и принялся рыться в бардачке. Загорелся зеленый, водитель сзади нажал на клаксон и гудел, пока мы не тронулись.

– Поищи-ка там, – сказал Валид. – Твой старый фаворит.

Я достал белую кассету, покрытую мелкой чистой пылью пустыни, способной прилипать к самым гладким поверхностям.

– «Астральные недели»[47], – прочитал я, и он засмеялся тем старым знакомым смехом, словно трещинки разбегаются по бетонной стене.

– Это мы слушали тем утром, когда я вез тебя в аэропорт, – сказал Валид. – Тебе было пятнадцать, мне девятнадцать. Совсем дети. Какие были чудесные времена, да?

Я вставил кассету. Он вынул, перевернул на другую сторону, промотал, остановил, промотал еще немного. Я вспоминал, как шел от машины в зону вылетов, тянущую боль в груди и одновременно волнение от того, что уезжаю. Брат нашел нужный трек. Когда Ван Моррисон запел «И прыгну сначала через забор», первую строчку из «Сладкая моя», оба начали подпевать. К строчке «Я никогда больше не буду старым» мы уже орали в унисон «сладкая, сладкая моя».

Мы ехали по набережной. С одной стороны раскинулось сверкающее море с его собственной пронзительно-синей историей, светлыми и темными зонами, с отмеченной рябью поверхностью. Насмешливые крики чаек. А по другую сторону – город. Лишенный креста заброшенный старый итальянский собор, поблекшие старинные османские купола и, соперничая с ними, трех-, четырех-, пятиэтажные дома с их жизнью – сохнущим бельем и спутниковыми тарелками. Всякий раз, тормозя на светофоре, мы приветствовали тех, кто остановился рядом. Я мог бы жить здесь вечно, думал я.

Мы углубились в город, и Валид остановился у маленького магазина на жилой улице. Велел мне ждать в машине. Я наблюдал, как он разговаривает с молодым мускулистым парнем в обтягивающей белой футболке с рукавами, обрезанными на плечах, и словом «Герой», напечатанным серыми жирными буквами через всю грудь. Парень махнул рукой на здание через дорогу, Валид побежал туда и скрылся внутри. Минут через пять появился с тяжелой коробкой в руках. Я открыл багажник. Задняя часть машины чуть просела под грузом. Довольно ухмыльнувшись, Валид сказал:

– Понял, что сейчас сделал твой брат? – И весело ткнул меня кулаком в плечо. – Целый ящик лучшего оливкового масла с Зеленых гор, когда ни в одном магазине города его не сыскать. Никто, – громко и вызывающе дерзко возгласил он, когда мы отъехали, – ни один человек во всем Бенгази на такое не способен.

– Отличная работа, – сказал я.

– Слава Богу, – чуть более сдержанно проговорил он. – Но если совсем начистоту, твой брат тут не последний человек.

– Это точно, – согласился я.

– Хорошо жить в родном городе, – сказал он, и мы оба замолчали.

Я сделал вид, что слушаю Вана Моррисона, который как раз запел «Видел утром, как ты шла по Ледброук-Гроув…» Ты знаешь эту песню, «Слим слоу слайдер», про ваши окрестности. Вызывает во мне тоску по Западному Лондону.

– Мама будет рада, – сказал Валид и почти сразу: – Мне нравится ее радовать.

Я пытался сосредоточиться на песне, но разум уже говорил, что когда отсутствуешь так долго, что-то ломается: связи и способы бытия, и дни – сами дни, они раскалываются надвое, – и столько всего еще, что я не могу описать. И нечто иное тоже рождается, но этим делиться жестоко, поскольку оно лишь напоминает нам и тем, кого мы бросили, что было стерто взамен. И ты держишь рот на замке, потому что не хочешь признать, насколько другим ты стал. Вот почему совершенно разумно никогда не возвращаться (и не позволяй никому убеждать тебя в обратном), хотя я и хотел бы, чтобы ты вернулся.

Мы приехали домой, и я взялся было за ящик, но Валид, лукаво улыбаясь, велел оставить его на месте. Дома к нему вернулись скучающие полусонные интонации.

– Ничего не вышло, – объявил он достаточно громко, чтобы и мама, и все в кухне его услышали.

Мама вышла из кухни с фартуком в руках – бисеринки пота над верхней губой, сердитое лицо порозовело.

– Не говори так. – В голосе ее звучала искренняя тревога.

– Боюсь, что так.